День космонавтика

 

Дышит через ноздри хлеба дольняя обитель.

От тепла над рыжей крышей воздух искривлён.

Космонавт летал до неба, никого не видел,

Может, надо было выше, может, вышел вон.

 

Едет поезд, он на совесть сделан из железа,

А железа в человеке – меньше чем в гвозде.

Без скафандра он непрочный, но и в нем, телесном,

Тот же точно непорочный атом, что в звезде.

 

Прочь умчался поезд поздний, как и не был вроде,

Но не сразу прочь из глаза убегает блик.

Космонавт рисует звёзды на небесном своде.

Между ними сам собою проступает лик.

 

Предчувствие цвета

 

Если апрель, это значит, предчувствия жалят.

Это уборка к весне, закатав рукава.

Небо, прикрытое ветошью, уничтожает

снежные декадентские кружева.

 

Здания хлопают окнами, будто глазами,

пряча в карманах балконов, что выбросить жаль,

так старомодно стесняются перед друзьями,

с крыш убирая в серванты сосулек хрусталь.

 

Если апрель, это значит, опять обостренье,

вскрытые вены ручьёв, оголенный асфальт.

Льдины топорщатся, реки опять в возмущенье

переплавляют оковы на жидкую сталь.

 

Ёжатся лужи под пристальным истовым ветром,

сор выметающим с улиц и из головы.

Города холст замирает в предчувствии цвета,

Ждёт пробуждения первой зелёной листвы.

 

Скоро воскреснет! — и тучи прошиты лучами.

Надо успеть! — землю колют иголочки трав.

Сын Человеческий с новой зарёй над плечами

снова вернётся к нам, смертию зиму поправ.

 

***

Этот храм недостроенный столь грандиозен,

Что не хочется видеть его завершённым:

Вместо серых колонн и потёков коррозии –

В белом глянце и золоте самодовольном.

 

Он сейчас – молчаливость грядущей истории

Между морем горячим и ветреной степью,

Где грохочут цикады, где засохший цикорий

Завитками ракушек, как цветом, облеплен.

 

Он сейчас – семиглавый свидетель эпохи,

Что наступит потом, но основана нами:

Звездолеты паломников сыплют всполохи

И галактики крутятся над куполами.

 

Но останутся чайки, останутся кудри

Кучевых облаков, и цикады, и море,

И останемся мы, отпечатаны в утре,

Современники стройки новейшей истории.

 

***

На стыке эпох трясёт, как на стыке рельс.

На склоне веков сухая трава, апрель.

Щетина стерни щекочет ступени вех.

По склону веков всхожу, как трава, наверх.

В кудрях-облаках запутались провода.

Смотрю свысока, с холма, на своё «тогда».

 

Земля заждалась: прогноз обещал теплынь,

Но Припять зажглась сверхновой Звездой Полынь,

По рекам шел яд, и мама лишилась вод,

И в мир вышла я, покинув ее живот.

 

Промчался состав, оглушив оголенный лес.

На стыке эпох трясёт, как на стыке рельс.

С холма не видны замки, но блестят ключи.

Распалась страна на плесень и кирпичи.

В руках не удержишь прах вековых колонн.

Ампир подломился под тяжестью куполов.

 

А дальше — подлодки гибель, концы в воде,

Миллениум, кризис, долгое и т. д…

Господь нас несёт, как свой обветшалый крест.

На стыке эпох трясёт, как на стыке рельс.

 

Над склоном веков горячая синева.

На склоне веков горючая сон-трава.

Сухая стерня мертва, но земля жива.

Тому, кто взойдет сюда заменить меня,

Три слова оставлю: не разводить огня.

Ещё раз, пожалуйста: не разводить огня.

 

Слова и камни

 

Всё думаешь: да куда мне,

Лучина не топит льды.

Бросаешь слова, как камни

Бросают в ладонь воды.

 

Круги разойдутся, смолкнут,

Но глянешь ли в глубину –

И только поймешь, как долго

Твой камень идет ко дну,

 

Где может упасть безвольно,

Стать частью материка,

А может черкнуть так больно,

Что помнится на века.

 

Волна своего улова

Не держит, фарватер пуст.

Ты – камень. Ты просто слово,

Упавшее с Божьих уст.

 

Убогий, невзрачный, тленный ,

Не видишь вокруг ни зги –

А всё же по всей вселенной

Идут от тебя круги.

 

РоЖДество

 

И часть дороги в частный сектор

Лежит сквозь рельсы-провода,

Где мёрзнет в темноте прожектор,

Как Вифлеемская звезда,

 

Лежат сугробы, сгорбив спины,

Дома до крыши проглотив,

И криком слышится ослиным

Издалека локомотив.

 

И вот он – свет, и крест оконный,

Вокзал, всеобщий и ничей,

Барак, поселок Станционный

И тополь с гнёздами грачей.

 

Снаружи холодно и ясно.

Вокзал, гостей в себя впусти!

Тепло Младенцу, словно в яслях,

Лежать у города в горсти.

 

Грохочет скорый – мимо, мимо,

Но все слетаются, кто знал,

И семафоры серафимам

Дают посадочный сигнал.

 

Калико́тка

 

любое дитя является на свет немым,

только щебет и крик вложены в его уста.

у него впереди примерно два года,

чтоб научиться владеть розовым языком,

чтобы заполнить сознание тем, что вокруг,

чтобы успеть забыть сонное небытие

и ненароком не рассказать лишнего

суетным взрослым,

давно отделенным

от пульса пуповины мироздания.

 

когда моя девочка выучилась говорить,

мир изменился, полный ее словами:

слышишь, как птичка чи́вит?

слышишь, собачка а́вит!

какой звенящий цветок – ка-лен-ду-ла!

какой маленький крокодил – ящерица!

небо – это перевернутое море!

вода бирюзовая или берёзовая?

 

смотри-ка, это трава каликотка!

 

эту простую с метелочкой сорную травку,

просторно растущую возле любой обочины,

я никогда не знала как звать по имени

(только потом нашла её в старой книжке,

и эта латынь мне ни о чем не сказала),

но так уверенно голос ребенка звучал,

будто назвал незабытого старого друга,

что стало понятно:

в зарослях райских

с пальмами, смоквами, розами наравне

шелестят у дороги луга

из каликоток.