Пасха

 

Приснился брат и говорит: я жив.

Отец со мной. Костюм льняной пошил

и носит, носит, носит не снимая.

И дед живой. И бабушка живая.

А ты, сестра, не плачь. У нас, учти,

от слёз твоих солёные дожди

и деда ноги ноют в непогоду.

Отец ворчит — прошло четыре года,

а ливням нет ни края, ни конца.

Не плачь, не обижайся на отца.

Купи нам табаку, халвы, сгущенки,

Сестра, тут с этим делом напряжёнка.

Здесь много рыбы, яблок и вина,

И здесь у нас другие имена.

Они со вкусом ладана и мяты,

И благодатью вечною объяты

Они легки и сизы, как дымы.

Как будто в доме у застепья мы —

завёл себе собаку и кота:

живые тоже. Тоже навсегда.

Садимся с ними в лодку на рассвете,

вдоль перистых потоков молча едем.

И в вашей отражаемся воде.

Пошел. У нас до Пасхи много дел.

Среди свободы черемши и ржи

рукой маши. Я жив, сестра, я жив.

 

* * *

 

Снег летит — это Бог отпускает стаю.

К середине недели она растает.

Но останется маленький белый птенчик

на озябшем карнизе, и каждый вечер

до большого снега мне будет светом.

А потом снегирём обернётся.  В бледном,

угасающем, тихом, закатном солнце
запоет — благодатью Господь коснется.

 

* * *

 

За сор ворчала бабушка любя —

нас с дедом, непослушников, ругала:

тащили в дом подбитых голубят

и тополь от пилы оберегали.

 

Он нес под окна плотные снега.

О том писали жалобы соседи,

но дед птенцам и кроне помогал.

Белил на майских, чтобы успеть к Победе.

 

Росли птенцы, летели есть из рук.

Клевали хлебный мякиш. По балкону

роняли крыльев серо-белый пух

и крошки рассыпали по бетону.

 

Бабуля все ворчала и мела.
Но тоже мякиш сыпала с ладони.

Я, как птенец, была тогда мала,

но запах хлеба и сейчас тот помню.

 

И сквозь ушедших весен круговерть

пух дерева и птичий все дороже —

здесь голос деда, победивший смерть,

здесь бабушкины чистые дорожки.

 

Ворчу, бывает, на пустые дни,

Они теперь быстрей ведут к итогу.
Но в перистой от тополя тени

я будто ближе к деду, птицам, Богу.

 

* * *

 

Зима была строга и зла,

в ночи дрожал собачий лай

озябший и смиренный.

 

Мы шли сквозь мрак и гаражи,

ты вдруг сказал: «Гляди, дрожит

свечение Вселенной».

 

И поднял на руки меня.

Едва волнение уняв,

я закричала: «Вижу!»

 

А ты ответил: «Дочь, всегда

с тобой, как синяя звезда,

я буду где-то выше.

 

И чистым светом прикоснусь».

И с той поры я не боюсь

закончится во мраке.

 

Я знаю, холод — не конец.

Я знаю, светит мне Отец.
И я иду сквозь страхи.

 

* * *

 

В дому моём упрямый снег стеной

как белый цвет, пропахший тишиной,

теплом. В Сочельник холод отдалим,

спокойным откровением Твоим.
Ложусь на деревянный ламинат.
Смотрю наверх, чтоб не смотреть назад.

Я в этот миг и снег, и дом и Ты.

И небо любит всё мои черты.

 

* * *

 

Бог шёл по небу – падал первый снег,

неслышно целовал земную площадь.

Мерещилась серебряная лошадь

и звезды мастерили ей ночлег.

 

А я стояла и смотрела вверх,

как будто повезёт Его увидеть.

Одна снежинка мне легла на свитер,

а две других коснулись светом век.

 

* * *

 

Задумчивый Бог по миру печаль разлил.

Она собралась и в русские двинулась реки.

По вере хватило бы каждому дел и сил,
чтоб Бог отразился музыкой в человеке.

Тех нот не найти, лишь руку прижав к душе,

почувствовать тихий и меланхоличный трепет,

как вечного Бога, который в тебе уже.

Как веру, которая вместе с любовью светит.

 

* * *

 

Сидеть под тенью дерева того,

что посадил отец в году забытом.

Сидеть под сердцем и читать молитву

родного Бога и людей его.

А после влагу глаз ронять на свет,

на корни, на слова, на всё пространство

и принимать, что здесь нельзя остаться.

И прорастать в оставленный мне след.

 

* * *

 

На бережок, где Бог ходил босой,

упало солнце рыжею лисой.

Подземный сом речную синь тянул

и уносилась речь в его страну.

 

По камышам, по памяти стрекоз

шагал мой голос, маленький до слез.

И поднималась стайкой полоса —

переходила речка в небеса

 

Все в мире от яблока

 

Говорит: «Все в мире от яблока, милый ты мой воробушек,

сердцевина — есть жизни косточка, из нее прорастет дощечка-веточка,

да и крест нательный, венчальный, могильный, колышек.

В колыбели земли хранится горсточкой, теплым светочем».

 

И глаза у бабушки — камешки, самоцветы синие, а в ладонях хлебушек.

На ладонях старость в морщинках прячется, точно лучики-звездочки.

В Красный угол с прищуром глядит, на иконы, на фото дедушки:

«Царствие всем небесное, яблоки всем вам райские, дайте весточку!»

 

И берет свой белый, как тело, хлебушек, и бросает его птенцам в окошечко:

«Вот вам, птахи, еда, зацветает весна, и песни, для сердца добрые, зачиричите.

Зацветет Антоновка, соберу урожай и сварю я варенья на зиму, хоть немножечко.

Прилетишь ты ко мне, а меня уже нет, но варенье стоит из яблочек, дожидается.

На земле все временно, все от яблока, из сердцевины-косточки.

Не кончается.

Не кончается».