* * *

Когда, предвестьем увяданья,

Ни пагубна и ни блага,

Приснится лестница витая,

Ведущая за облака,

 

Я, веривший во что попало,

Хотя б и в царствие сие,

Во имя и Петра, и Павла

Устало отвернусь к стене,

 

И твёрдо буду знать одно лишь,

Судьба, любезная скоту:

В тот самый час, когда надломишь,

От боли с места не сойду.

 

Кто в силах убояться смерти

В краю убогих и калек,

Когда и рубчик на предсердье —

Ещё одна ступенька вверх?

 

* * *

Так непривычно прятаться, когда

Лучится даль, от солнца золота,

И гладь полей острижена под ноль,

А ты у дома бродишь, как больной,

Вотще сжимая временной купон,

И молишься, раскаяния полн:

Забудь, молю, о том, говорил,

Услышь меня, архангел Гавриил,

Чтоб голос мой до срока не затих,

Бинтуй меня, святой архистратиг,

От мерзости, назвавшейся игрой,

Броней своей чешуйчатой прикрой.

 

* * *

Когда в упор стреляют, бьют наотмашь,

Понятно: служба, долг, и всё такое,

Известны эти методы давно уж,

И нечего желать чего-то кроме:

 

Весь мир в крови, и будь монах смиренный,

Измажешься, хотя бы и своею,

Заголосив береговой сиреной,

Что не ему тебя учить смиренью…

 

Понятно, что, зачем или откуда,

Но вот что ясно даже из подобий:

Нет ничего страшней, когда Иуда

Тебя целует с нежностью сыновней.

 

БОГОМАТЕРИ

 

Пленяясь вечной новизной,

Услышь меня, о, Всеблагая,

В тени глубокой, навесной

От мук моих изнемогая.

 

Где небо в ряби голубей,

Утихомирь скорбящим взором,

Качай морскую колыбель,

Грози перстом галдящим сворам.

 

Внемли, как жалок мой кондак,

Железной стиснутый уздою,

И сам я немощен и наг,

И Сына твоего не стою.

 

Украдкой скалясь облакам,

Зонтам, шезлонгам и шифонам,

В отчаянье жую баблгам

И чувствую себя животным,

 

И в полудетский сон отплыв,

Уже не силах оглядеться,

Когда нечаянный порыв

С балконов сносит полотенца.

 

* * *

Ястребиноок,

Сверхестестволик,

Помогай нам, Бог,

На путях своих —

Рушь, но не испорть

Дух, невызволим,

Пособляй, Господь,

Странникам своим.

 

Закусив клешни,

Стиснув буквари,

Только в мир пришли,

И уже — Твои.

С дедова былья,

Папством и дядьём,

Бледного бледня,

Мы к Тебе идём.

 

Падшего ль мертвей

Грохаюсь плашмя —

Дребезгом ветвей

Окликаешь мя.

Что Тебе во мне?

Кратно повторим,

По Твоей вине

Сотворён Твоим.

 

ИКОНА

 

Ещё не мечтал я об имени в Боге,

Ещё не просился в зятья.

Её не обрёл я: лежала на полке,

Уже никому не светя.

 

Ужасна была: до того неопрятна,

Что чистить уже не резон.

Какие-то трупные ржавые пятна

Зияли в окладе резном.

 

Бывало, копейку в трудах сэкономишь,

А смотришь, и преображён…

В слезах застилаемом взоре одно лишь —

И ты меня мучить пришёл?!

 

Спокуха, родная. Тебе ли бояться,

Того, что, как ветром, гоним?

Едины с тобой мы в плену новояза,

И связаны в мире одним.

 

* * *

I.

Во что б тебя облечь,

Вотще блаженство для,

Таинственная речь

Великого Нуля?

 

Мгновенья не испорть,

Когда сквозь гул земной

Ты говоришь, Господь,

Ты говоришь со мной,

 

Иль я здесь говорю,

Безмолвием объят,

Как только лишь в Раю,

Должно быть, говорят,

 

Когда зовёшь за грань

И гонишь время вспять,

И что такое Рай,

Не хочешь объяснять.

 

II.

Когда бубнит эфир

На разных языках

О жатвах мотовил,

Границах и замках,

 

Черты твои бледны,

Поскольку в этот миг

Никто в тебе не ты

В мечтаниях твоих,

 

Ничто в тебе не плоть,

А только в Соловках

Пасхальная триодь,

Акафист и кондак.

 

Подняться ль над собой,

Плодить ли братовьё,

Меж морем и скалой

Сознание твоё,

 

И, сам себя творя,

Означиться сумей

Меж безднами двумя,

Своей и не своей.

 

ПЯТНИЦА

 

…Должно, к дождю, и ноет и свербит

Везде, где дурнем получал под панцирь.

Тут хоть весь щит об гладиус избацай,

Да хоть светила ринутся с орбит,

Чьи легионы, тот отец и кесарь.

…А этот — ничего, гляди-гляди:

Воды ему? Ну да — воды ли, хлебца ль,

А там и царства во сырой клети.

Какой там бог… Для этих — в самый раз.

Богов я видел. Храмы их из камня.

А этот — что? Распорот, как матрац.

Давно б рассёк нас, вот и все плесканья.

Какой там бог. Обычный, как и все.

Секли на совесть, но, гляди — идёт же…

У нас один лежал на колесе,

Орал, как демон. Этот, видно, твёрже.

Фанатик. У таких и голова

Устроена, видать, совсем иначе.

Кому один сестерций, кому два,

За нас решат и престо, и виваче.

Нет, не с людьми я. Их привычный гул…

Ты — разгоняй бездельников, маши им —

Здесь казнь идёт, а не баран чихнул,

Гвоздём в запястья, трата сухожильям.

А я ему, пожалуй, подсоблю.

Тут в гору до конца… Иди, не мешкай.

Чего б им не поставить тут скамью,

Снабдить солдат хоть малой, но тележкой?

Зачем вся мука достаётся нам,

А не ему, когда звучит колюче

По всем вселенным каменным углам —

«К тебе, Владыко, человеколюбче»?

 

 

* * *

Расколот, как сосуд из-под вина,

На черепки растрескавшейся глиной,

Не зная, чем душа воспалена,

Ее природу ощущаешь хлипкой.

 

Восстань, ты ей командуешь, смелей

Расправь крыла, угодник или злыдень,

За семь небес и тридевять земель

Влеки себя за горизонт событий,

 

Где вечный свет, померкнуть не сумев,

Струит потоки мощи первозданной,

Варьируя всего один запев,

Для смертного зовущийся Осанной.

 

* * *

Я порой бываю занят

Вроде бы ничем таким —

Верой в то, что снег растает,

От лучей не утаим,

 

Как уже бывало в прошлом —

Выпустив с десяток стрел,

Чтоб апрель зерном проросшим

Воссиял и не тускнел.

 

И покажется, что время —

Не будильника блоха,

А алмаз из ожерелья,

Лестница под облака,

 

И по каменным ступеням

Ходят с крыльями и без

Беспорядочным скопленьем

Не достигшие небес.

 

РАДОНЕЖ

 

Отчего так бывает радостно,

Что, какая хмарь ни сожми,

Потеплеет лишь на полградуса,

Глядь — со склонов снега сошли…

 

Что ж ты так безутешно празднуешь,

Позабыв обо всём плохом,

Остроносо рубежный Радонеж,

Занавесивший рот платком?

 

Пара лавок, навылет улица…

Закуток и есть закуток.

Ничего тут уже не сбудется,

Кроме свадеб, смертей, картох.

 

И рассудишь — какая разница?

Дебет-крендель, секир-божба?

И штакетник привычно красится,

И торговлишка, вишь, пошла.

 

Пусть весной небеса суконные

Распадутся на облака,

Как сухие цветы за окнами

Цвета старого клобука.

 

* * *

Прости за упрощенье,

Достойное реклам,

Родившийся в пещере

У девы Мариам,

Но как понять, и можно ль

Упорствовать вдвойне,

Не зря во мгле вельможной

Пришествие твое?

 

В том стойле, где намечен

Божественный маршрут,

При блеянье овечьем

Спасителя не ждут.

Во бдениях бессонных

Гадальщик разъездной

Предрёк, что станет сполох,

Звезду затмив звездой.

 

Приютам и харчевням

В скрещении судеб

Ковчеговым кочевьем

Является вертеп.

И Ирод, нервно плюнув

Меж ромбов пахлавы,

Не верит в трёх верблюдов:

Какие там волхвы…

 

Но явь уже явила

Мальчишечьи глаза

От сотворенья мира

И до его конца.

На гибель веку-вепрю

Сугуба ектинья,

И сказкам я не верю,

Но верую — в Тебя.