фото

Нина  Орлова-Маркграф родилась на Алтае. Закончила Литературный институт им. Горького. Автор поэтических сборников Царь-сердце», «Утешение», «Птицы-летицы». Стихи входили в такие антологии поэзии, как «Московская муза XVII-XXI», «Русская поэзия. XX век», «Вечерний альбом, печатались в столичных и региональных журналах. Автор поэтической «Азбуки для православных детей», которая переиздается издательством Сретенского монастыря непрерывно, начиная с 2001 года, а так же рассказов и повестей для детей из русской истории. Автор-составитель книги «Мысли русских патриархов», «Мудрый сердцем» (о старце о. Николае Голубцове) и других.

Лауреат премии имени святого благоверного князя Александра Невского. Лауреат премии имени Сергея Нилуса.

Орлова-Маркграф Нина

Чудо с лилиями (бегство в Египет)

 

Ночью очаг чуть горел – и слеза
капала, падала на пол с поленца.
Слышит Мария: 
дверь стукнула в сенцах – 
Cтарец Иосиф вошел и сказал:
«Горе! Царь Ирод вчера приказал
всех в Вифлееме зарезать младенцев!»

 

Темною ночью, укрытая в шаль,
Дева с младенцем идет торопливо.
Слабость в ногах, и на сердце печаль.
Ослика старец ведет. У оливы
беженцы вправо свернули – и вот
хлебное поле, айын, поворот.
Холм и пещера. Гиены завыли.
Справа – ворота, стража стоит,
дрогнул фонарь, тени вскинулись и  
воины путников остановили.

 

«Женщина! Что у тебя под платком? 
Прячешь младенца, чтоб не убили?»
Стражник срывает накидку рывком
Что это? Лилии! Белые лилии! 

 

Бледная дева глядит на цветы.
Бережно держит лучистые лилии. 
Шаль запахнула. Сомкнулись персты.
Воины молча ее пропустили.

 

Следом Иосиф, опущен главой,
чудом смущен и напуган немного.
Стало светать. И в пыли голубой
Ослик почти что летит над дорогой

 

Мать поднимает украдкой покров
Спит на груди безмятежно ребенок.
Он круглолик, и румян, и здоров
Свет белых лилий идет от пеленок!

 

Пред  Иверской

 

 

Пред Иверской стояли мы вдвоем.
Сестра сказала строго: «Видишь, Анна?
На щечке у Пречистой – видишь – рана?
То варвар лик святой пробил копьем.

 

И сразу  кровь из раны излилась. 
И стало страшно варвару и тяжко.
Ведь он считал икону деревяшкой –
Откуда кровь живая здесь взялась?

 

То было в доме женщины одной.
Она икону тайно укрывала.
Вот варвар вышел. Мрак навис ночной.
И женщина, укрывши покрывалом,

 

Чудесный образ к морю отнесла,
На волны полные тихонько опустила,
И, поклонившись, берегом пошла.
А Матерь Божия ее перекрестила.

 

 

Снятие со креста

 

 

Сомкнув суровые уста,
стуча о камень тростью,
шел тайный ученик Христа
снять тело Господа с Креста.
К Распятью шел Иосиф.

 

Ушко Игольное ворот
пройдя, сел у развалин,
дух перевел. Со лба тек пот,
белела пыль сандалий.

 

И молоток стучал в виски. 
Он шел, даль словно глохла.
И видел он: вдали висит
на трех крестах Голгофа.

 

Стук молотка, немолчный стук
и слабый возглас: «Где вы?»
Поставил лестницу к Кресту –
прильнуло древо к древу.
Он, торопясь, почти бежал
по ней. И плат, и клещи
в руке опущенной держал.

 

Уж вечер. 
Схлынул солнца жар,
слепящий и зловещий.

 

И  молоток утих в ушах,
когда он гвозди вынул.
Он оглянулся, сделал шаг 
и  кликнул Никодима,
приникшего к стопам Христа.
И, сняв Учителя с креста,
на плащаницу принял.

 

И вместе два ученика,
обвивши плащаницей,
Господне тело, понесли
тянулись тени от маслин – 
там  сад стоял у ручейка
и новая гробница.

 

Темнело быстро. Шест стожар
мерцал за облаками
и словно бы чуть-чуть дрожал.
Осколок от скалы лежал –
там заяц жил, за  камнем,
обвитым вьющимся кустом,
оливы — порознь и рядком
серебряные, с чернью,
склонив главы, а кто ничком, 
надзвездный слушали псалом –
как  будто  шла вечерня.

 

«Прощай, Учитель!» – 
Тих, согбен,
сказал Иосиф первым. 
Едва поднялся он с колен
и  вышел из пещеры.

 

Но оставался  Никодим.
Он там побыть хотел один.

 

Наивной веры ученик
был зряч во тьме кромешной,
он к  белым пеленам приник
и вспоминал беседы с Ним,
и говорил утешно:

 

«Ведь  только тело тут лежит – 
в пещере, в камне тесном,
Окончилась земная жизнь,
окончилась земная жизнь,
но нет конца –  небесной…»

 

Петух покаяния

 

1.
Встаешь с зарей, и сам ты как заря:
влетел с шестка
над птичником — каморкой,
всевидящее око в ободке
мир озирает грозно, зорко!
Как ты поешь,
когда заря плывет
из-за гряды
на быстрину, на стрежень!
Певун родной,
твой гребень – 
Пион лилово-красный, пышный
здравствуй,
рассвет, поющий на родном заборе,
быстро
косицами хвоста ты рассыпаешь искры,
ведь рыже-солнечный в него вплетен!
Ты —  всполох, ты огонь- проказник,
гармонь малиновы меха, ты –  праздник! 
Я так любила в детстве петуха!

 

 2.
Уж десять лет, живя вблизи деревни,
я просыпаюсь, хоть и не пора,
при первом петушином пенье,
лишь запоешь ты, птица покаянья,
Я вспоминаю отречение Петра.

 

Я вижу дом первосвященника Каифы, 
где связанного Господа томят
ночным допросом и вопросами бичуют,
иду к шумящему ключу и …
и вижу двор.
Кругом деревья, зелень, как на даче,
В углу, на грядке  лук,
у разведенного огня, в толпе работников и слуг, 
за ними прячась, стоит тишайше Петр …
Когда Иисуса взяли, он следом шел,
о камни запинаясь, о пучки осоки,
большой осокарь – башней  в воротах,
Петр проскользнул во двор,
сначала спрятался в кустах поглубже,
стоял и жадно слушал,
но после ближе подошел к костру.
Идет привратница — служанка по двору,
 ворчит : «Эк сколько собралось их! Не к добру!
 Тут нету ли чужих? Примазались погреться,
от холода, куда не зная деться!»
По — хозяйски она к огню подходит
и лодочки ладоней греет,
Светят ветви яркие костра.
Глядит в толпу – и вдруг заметила Петра!
–   Постой, не ты ли был с Иисусом Назореем?
 Ветер у корней костра взъерошил  пепел,
зашевелились все:
кто обернулся,
кто взглянул через плечо,
но  притворяясь, Петр ответил:
–  Не знаю я, о ком ты и  чем.
 Служанка засмеялась:
–  Кто бы позабыл глаза, 
на дне которых рыба
могла бы скрыться, – 
как в озере, где ты ее ловил,
И лес волос волнами,
И руно рыжеющее бороды …
Ох, жди с тобой беды!
Луна упала,
как от страха сердце, низко
И где-то близко пропел петух,
но пенье,
И крыльев хлопанье
тревожное, как стук,
Петр даже не услышал.
Подались слуги  все вперед,
И заглушая болтовню и смех,  
Один вскричал: 
–  Да. Он из тех! Тебя  я видел! 
  Петр отвечал :
–  Едва ли ты видеть мог меня,
Раз это был не я,
–  Едва ли? — наступал слуга —
Как предал ты его,
так говор твой тебя предал:
из  Галилеи ты,
а взят  учитель твой — Иисус.
Но твердо Петр сказал:
— Сего не знаю человека. Я клянусь.
Тут кованая дверь открылась
и с крыльца во двор
Иисуса вывели
раздетого, в ненастье,
веревкой перевитые запястья
образовали крест.
И все туда гурьбою повалили!
Петр думал, что о нем теперь забыли,
с любовью  на учителя смотрел,
припав к оливе старой,
изнеможен, и горестен, и слаб. 
Но вот бежит к нему араб,
раб Малх, язычник черный, 
как дьявол, злобный и проворный:
– Из тех, из тех! –  кричит,
меня ты не обманешь!
Ты в Гефсимании  
с мечем полез на стражу! 
Скажешь, 
ты не помнишь Малха?
–  Я? – начал Петр и осекся.
И тут же, сердцем умерев от страха,
и трепеща, как на ветру рубаха,
он в третий раз отрекся.

 

На небе свет пролился  и алел атласный,
и утренний петух, как пламень черно – красный,
Поджег забор и петушиный крик
срывающийся, резкий, как укор, раздался.
Иисус оборотился, туда, где шум стоял и спор
и поглядел  в глаза Петру. 
Петух летел, как искра, по двору, 
и голос: «Петр, Петр…» –  был слышен.
Мешалось в голове,
И сам не зная как,
Петр за ворота вышел.

 

3.
… Слыша горький плач, я встала.
Подошла к иконе.
Вспомнить, поговорить,
поплакать с ним бы!
Знакомые черты под нимбом,   
и желтый плащ, и голубой гиматий,
но тогда
он был в рыбацком темном платье
и слился с темнотой,
а свет  рассеял тьму.
 
Петр, Петр! Но почему?
Душа моя,
постой!
Ты много раз еще похуже поступала,
в неведенье и ведая, что грех,
обманывала, обижала всех,
не помня даже дни и имена,
и, может, даже предавала,
но никогда не каялась, как Петр,
и вряд ли прощена.
 
Всю жизнь вставал Апостол на колени
при первом пенье петуха,
«О, Господи! –  он плакал.–  Как же так?
Тебя я видел в славе на Фаворе;
когда по водам буря нас носила,    
явил Ты чудо в море:
Ты руку протянул, и шел я между волн,
удержанный божественной силой!
Я был готов
идти с тобой в темницу и на смерть.
Чего я испугался? Умереть?»

 

И часто по ночам от плача
глаза Петра были красны,
осолены слезами веки,
Но утром снова шел он
бодр и светел.
 
Поет  Завета Нового петух, 
души будильник, сердца петел!
Люблю, люблю твой  крик и трепет,
и перьев рулевых сверканье,
ты –  нечисти гроза.
ты –  птица покаянья!
 
Ты в Яффе пел и над Иерусалимом,
Поешь над Ватиканом и над Римом,
и в Ольгино у нас
умеешь властно петь:
«Вставай, вставай, душа, 
Ведь можно не успеть! »