фото

Виноградова Татьяна Евгеньевна (15.01.1965)

Поэт, литературовед, критик, редактор, переводчик, график, книжный дизайнер.

 

Окончила редакционно-издательское отделение факультета журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова (1990) и аспирантуру филологического факультета МГУ; тема диссертации «Русская рок-поэзия 1970-х – 1990-х гг. в социокультурном контексте» (1997, под фамилией Логачева).

 

Член Союза писателей Москвы (с 2002), координатор секции поэзии Союза литераторов России, член Творческого союза художников России.

Участница литературной группы «Другое полушарие».

Вместе с Т. М. Кайсаровой вела экспериментальную литературную студию «Логос» при МГУ им. М. В. Ломоносова (2007–2009).

 

Автор восьми поэтических книг: «Лотосы Золото Сон» (1996), «Каменное дерево. Юго-Западная книга стихов» (2003), «Богданово. Осенняя сюита» (2003), «Уходим в миф» (2005), «Голодные ангелы» (2010), «Зона саморазрушения» (2011), «Жизнежуть» (2013), «Сова Афины. Греческая тетрадь» (2015).

 

Стихи, статьи и эссе опубликованы в журналах «Арион», «Дети Ра», «Другое полушарие», «Журнал ПОэтов», «Кольцо «А»», «Крещатик», «Новая юность», «Работница», «Среда», «Футурум АРТ», «Человек на Земле»,  «Юность», в «Литературной газете»; альманахах «45-я параллель», «Словесность»; сборнике «Вчера, сегодня, завтра русского верлибра», антологиях «Il Cammino di Santiago. La giovane poesia d’Europa nel 1997» (Рим, 1997), «45: параллельная реальность», «Певчий ангел», «Согласование времен 2010. Поэзия третьего тысячелетия» (Берлин, литпроект «Русский Автобан») и др.   

 

Лауреат конкурса «Tivoli Europe Giovani» (Рим, 1997). Лауреат журнала «Дети Ра» (2011). Государственный стипендиат 2012 г. в номинации «Выдающиеся деятели культуры и искусства России».

 

Стихи переведены на итальянский, болгарский и сербский языки.

 

Родилась на Арбате, живёт в Южном Бутове.

 

Виноградова Татьяна

Маленькая Марта

 

Маленькая Марта,

у тебя совсем нет времени, —

столько хлопот по дому,

целый день всё крутишься, крутишься, не успеваешь,

а ведь есть ещё сад, каменистое поле и скотный двор,

а работники такие нерасторопные,

на них вообще нельзя положиться…

 

…Мария неспешно голову моет,

струится золотой водопад.

 

Маленькая Марта,

у тебя нет времени даже поглядеться в зеркало.

Да и то сказать: перед ним всё время

торчит Мария.

 

«Ох, несносная же девчонка!

Досталась сестра, полюбуйтесь!» —

маленькая Марта улыбается,

кудряшки выбились из-под платка,

на фартуке — два новых пятна,

но обед наконец готов.

 

…Мария неспешно волосы расчёсывает , —

рыжая завеса, солнечные блики…

 

Маленькая Марта

присела наконец отдохнуть,

покрасневшие руки сложены на коленях.

(«Надо бы фартук постирать…»)

…Что-то там, на пыльной дороге, —

какая-то сияющая точка —

не даёт взгляду покоя.

(Что же ещё она забыла сделать?)

 

…Мария умащивает локоны.

Благовония — недельный запас, между прочим! —

разносятся на весь дом.

 

Входит путник. Тихо просит

разрешения сесть у порога.

Он устал и совсем не сияет,

но вокруг отчего-то

становится сразу светлей.

 

Марта хочет спросить его: «Кто ты?» —

но свет уже слишком ярок.

«Обед, обед ведь остынет!» —

но что-то мешает дышать.

 

Мария подходит, садится

у босых ног молчаливого странника,

берёт кувшин, омывает

пыль бесконечных дорог.

 

«Полотенце! Возьми полотенце!» —

наконец выдыхает Марта…

 

Но не слышит её Мария,

вытирает страннику ступни

благовонной своею гривой.

Золотой водопад струится,

и всё ярче и ярче свет…

 

Маленькая Марта плачет.

 

Пётр (Гефсиманский сад)

 

В Гефсиманском саду — всегда ночь.

В Гефсиманском саду — времени нет.

Времени больше нет.

 

Нависают-ветвятся нервюрные своды олив —

окаменевших, тысячелетних, седых, —

скорее, к царству минералов причастных.

не дерева, а вздыбленная твердь…

Лишь сквозит-серебрит голубая листва

синеву наползающей тьмы.

 

Уснули все… Они побеждены

сном тяжёлым, мирским…

Но я знаю — Учитель, ты не спишь,

и я спать не должен… не должен…

«Пётр!» — твой голос, тихий, усталый, далёкий.

Да, я слышу, я встаю, я иду…

 

Оливы, древние до одури, до жути,

до страшной, первобытной, вневременной тоски…

Их ветви искорёжены ветрами,

стволы их оплывают, словно воск.

Они всё ближе, ближе обступают…

— Учитель, мне страшно! Я сейчас проснусь!..

 

…А там, вдали, над выжженными жёлтыми холмами,

где солнца свет так вечен, резок, нестерпимо бел

(как веки жжёт, и всё плывёт в глазах) —

там… Я не вижу… Нет…

Лишь этот стук и приглушённый ропот

Толпы, и резкие команды солдат…

Там…

— Я просыпаюсь от собственного крика:

«Что это?

Что?!»

 

…Но здесь, в саду масличном,

всё тот же мрак и сон, всё та же мгла.

Здесь Ночь Ночей, чья тень крылатая легла

на три тысячелетья…

— Учитель, что это? О чём я говорю?

 

Здесь — усталые ветви древних олив

сводом серебряным переплелись.

В просветах — сиренево-синее, тёмно-лиловое

витражное хрупкое небо.

Что такое «витраж», я не знаю.

И нервюрные своды базилик

ещё не придумал Сегюр…

…В Гефсиманском саду время стоит,

как стекло недвижной воды,

и его даже можно потрогать.

 

Сквозь веки — хрустальные блики, серебряный свет

чуть трепещущей, редкой, сквозящей листвы, —

словно рыбки резвятся в озере Вечности,

словно вновь ступаю по водам

Галилейского моря…

 

Да, я слышу, я слышу, это ты, Учитель, —

ты просишь нас бодрствовать вместе с тобой

в эту ночь.

Но уснули все: спит Иаков, спит Иоанн —

любимый ученик…

Ночные тени всё глубже, глубже забирают их

в свой плен.

Но я… Я — Петр! Ты сделал меня ловцом человеков,

и ещё сказал, что я — главный камень в будущем храме.

Так вот: я люблю тебя, я не сплю!

 

Только… Как же это: Ты говорил,

что в доме Отца Твоего обителей много,

что Ты есть путь и истина, и жизнь,

и ещё — что Ты победил мир…

 

А здесь, сейчас, на этом маленьком клочке земли

ты мечешься, не находя исхода страданиям?

Не понимаю.

 

Постой, ты что-то говоришь о чаше?

Я помогу, я разобью её, Учитель!

Ты слышишь? Я иду к тебе! Иду!

 

…Древние ветви.

Призрачная листва,

сквозь которую ближе

звёзды.

 

— Поздно, Петр.

Слишком поздно.

Этот храм, этот свод

для того, кто грядёт

после времени.

 

Небо — чаша.

В Гефсиманском саду

скоро рассвет.

Времени больше нет.

 

Единица измерения веры

 

                                                Светлане Закирничной

 

«Если бы у вас была вера с горчичное зерно…»

Но у меня и того нету.

Я, подобно Берлиозу-некомпозитору, слишком много знаю,

чтобы вот так, спроста, поверить в Христа.

 

Но стремлюсь и хочу. Давно. Лет сорок уже. Всё стремлюсь и стремлюсь…

В детстве в доме было только «Забавное евангелие» от Лео Таксиля.

Но в нём попадались цитаты из Настоящего…

 

– А вы все, верующие, – сумасшедшие, – сказала моя мать

и стала с удовольствием жевать фильтр выкуренной под корень сигареты.

Она начала курить недавно – страстно, взахлёб.

  Её астма и наша квартира потонули в дыму.

  – Думаешь, там что-то будет? Там ничего не будет. Темнота –  и всё. –

Мать победоносно покосилась на меня искусственным хрусталиком. –

А в этом стакане с водой всё-таки плавает то ли червяк, то ли муха.

Я-то хоть плохо, а вижу, а ты, хоть и молодая, а вообще ничего не видишь!..

  И всё время, всё время по мне кто-то ползает!.. Вши! Да, это вши! –

провозгласила она в заключение и стала в сотый раз

  расчёсывать свои чистейшие белоснежные седины.

 

«Ом мани падме хум», – подумала я.

«Отче наш, иже еси», – подумала я.

– Что твой Христос? Кому он помог?! – мать проворно скребла расчёской за  ухом,

одновременно другой рукой отталкивая меня,

пытавшуюся вытащить у неё изо рта сочный никотиновый фильтр.

– Ниоу е оог! – мать отшвырнула мою руку.

  Религиозный диспут был окончен.

«Если бы я имела веру хотя с горчичное зерно», – подумала я.

Умолкшая мать с упоением доедала фильтр,

  не забывая старательно обирать с себя виртуальных вшей,

в которых истово веровала.

«Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», – подумала я.

(Я где-то прочла, что, даже если не веришь, всё равно надо стараться молиться.)

 

Вошла сиделка.

Ласково и ловко выхватила недоеденный огрызок фильтра

из материнского рта, повернулась ко мне и произнесла,

напевно, с мягким малороссийским выговором:

– Яички сегодня красить буду, кулич испеку,

чтоб была в доме… как-то… Паска.

 

 

Рай

 

 

…А в раю мы встретим всех, кого любили.

Даже кошек.

И увидим всё, чего хотели,

но при жизни как-то не смогли.

Даже Бога.

 

И ещё там будут все цветы,

которых нам не подарили те,

кого мы так…

 

И они, те самые, тоже будут там.

И на всех на них у нас будет время,

и у всех у них для нас будет время,

потому что времени в раю – целая вечность.

 

И никто никого ревновать не будет,

и никто не впадет в депрессию

и не покончит смерть саможивийством,

и не изгонит самого себя из рая –

мол, на арфе играть достало!

 

Потому что всем нам

дальше

             ехать

                   некуда.

…А если кому на арфе не нравится –

выдадут ударную установку.

 

Ибо милосердие Божие безгранично.