фото 1

Владимир Русин родился на Благовещение в 1973 году в селе Коновалово Белгородской области. Жил в Старом Осколе. Учился в Орле и Москве. Изучал режиссуру и богословие. Работал в школе и в газете. С 1998 года в Союзе Журналистов России. Публиковался в журналах «Наш современник», «Лампада», «Новый ковчег» и др. Автор поэтических сборников «Приоткрывая дверку…», «Баклуши. Стихи для взрослых детей», «17 контрреволюционных стихотворений» и ряда книг серии «Православное краеведение». Область основных интересов – церковная история XX века. Читает спецкурс «Новомученики и исповедники Церкви Русской» в Курской духовной семинарии. Возглавляет Историко-архивную комиссию по изучению материалов репрессированных священно-, и церковнослужителей Курской епархии. Служит в селах Кунье и Средние Апочки Щигровской епархии.

* новое в библиотеке — священник Владимир Русин

Убийство

 

Отца Павла убили. Он забежал на несколько минут в фойе гипермаркета, чтобы купить лепёшку, испечённую на камне. Девушка за прилавком виновато улыбнулась. Все лепёшки уже съели. Остался лишь остывший камень. Вечер рабочего дня.

 

На пути к выходу из магазина батюшка, так толком и не позавтракавший сегодня, размышлял: стоит ли вожделенная лепёшка того, чтобы мчаться за ней в другой гипермаркет, или же обиженно урчащую утробу можно удовлетворить заурядным батоном? И в тот момент, когда чаша весов в уме отца Павла качнулась в сторону батона, в священника выстрелили.

 

Стрелявший выскочил из пёстрых зарослей у цветочного бутика. Руки, державшие пистолет, не дрожали. Убийца смотрел на отца Павла немигающим взглядом. Смотрел снизу вверх, поскольку был значительно ниже своей жертвы.
 
Отец Павел часто заморгал, готовый заплакать от досады, и начал умирать… А куда деваться? Рана-то смертельная.

 

Первая пуля была пущена в сердце пастыря. Вторую низкорослый киллер готовился выпустить в голову, но ему помешали.

 

 – Стасик! Не балуйся, – не слишком строго одёрнул стрелявшего его родитель. Всё-таки папа был доволен, что сын оторвался, наконец-то,  от гаджетов и увлечён новой игрушкой.

 

– Это боженька? – сердито спросил малыш.

 

– Возможно, – добродушно улыбнулся папа. Его добродушной улыбки хватило и на отца Павла. – Простите.

 

Отец Павел простил.

 

– Нас мама ждёт, – это снова малышу.

 

Запел телефон в кармане родителя, словно подтверждая его слова. Звонила, конечно же, заждавшаяся мама. Чтобы ответить на звонок, мужчина поставил тяжёлый пакет на пол, переложил букет в другую руку и отвернулся.

 

Мальчуган тут же выстрелил в священника второй раз.
 
Воображаемая пуля пробила черепную коробку между бровей и попала в весы, на которых отец Павел мысленно взвешивал лепёшки с батонами. Кушать уже не хотелось.
Говорящий по телефону папа со стреляющим из пистолета мальчиком поплыли к одному из выходов. Умирающего отца Павла понесло к другому. Воображаемая кровь капала на серые плиты пола, оставляя никому невидимые красные пятна. 

 

В вертящиеся прозрачные двери магазина входили и выходили люди. Круговерть. На площадке у торгового комплекса припарковывались одни и отъезжали другие автомобили. Прошла мимо и девушка, распродавшая все лепёшки. А отец Павел стоял убитый.

 

Стремительно темнело. Темнело снаружи и внутри. На город наползала тьма. Мрачные мысли оккупировали мозг и терроризировали душу.

 

Одно к одному. Осень. Вновь упущен строительный сезон. Крыша храма так и течёт. Потрескалась и начала местами осыпаться штукатурка. А ведь ей и двух лет нет. Невольно позавидуешь тем собратьям-настоятелям, храмы которых изначально строились «под кирпич».

 

Застопорилось дело с оформлением церковной земли. Напоминают из епархии, вздыхает благочинный, а отец Павел вновь разводит руками: «В стадии оформления». В какую дверь стучать?

 

Вчера утром священник заметил, что за одну ночь облетела листва с трёх вековых великанов на церковном дворе, зримым образом связующих новейшую историю прихода с дореволюционным прошлым. Листики долго держались за ветви, радуя глаз солнечной палитрой. Наконец, ослабели. Первый по-настоящему осенний холодный дождь и бессердечный ветер, не прекращавшийся всю ночь, сделали своё дело.

 

Вот так и прилежные прихожане отца Павла – старики и старушки – отлетают в иной мир. Не за одну ночь, конечно, но за несколько лет ушло целое поколение. Пропали дорогие и родные лица. Заметно постарели те, кого отец Павел помнил ещё полными сил. Сейчас беспокоятся о состоянии храма те, кто давно уже заслужил покоя. Таскают тяжёлые вёдра с водой, перекапывают клумбы, следят за чистотой и благолепием. Молодёжь занята своими делами: работа, семья, увлечения. Мало у кого духовные вопросы и церковные заботы занимают основное время жизни. В лучшем случае являются разновидностью досуга. 

 

Да откуда эти унылые помыслы? Раньше отец Павел умел любую сложную ситуацию обратить в шутку. Дух уныния не мог преодолеть первой линии духовной защиты. А теперь проник в штаб.

 

Может это тот самый пресловутый кризис среднего возраста подкрался? Настала пора подводить итоги периода расцвета и готовиться к периоду увяданья? Что он успел сделать в жизни?

 

Сажал деревья. Однако они вскоре засыхали. Принялась и растёт до сих пор единственная абрикосина, которую они с сыном посадили у храма лет двенадцать назад. Однако она оказалось карликовой и бесплодной. Не указание ли это свыше на то, что и труды отца Павла не принесли ожидаемых плодов? Никудышным он оказался пастырем.

 

Собирался строить дом. Родня уши прожужжала: «Всю жизнь на съёмных да казённых квартирах. Случится, что с тобой – где жена с детьми жить будет? Дом-то церковный придётся для другого священника освобождать». Дрогнул отец Павел, смалодушничал.
Землю под строительство бесплатно дали, попал отец Павел в какую-то социальную программу. Начал проект выбирать, тем дело и закончилось.  Ни времени, ни сил, ни средств. Под раздачу материнского капитала они с матушкой опоздали. Раньше с детьми отстрелялись. Да и не хватило бы маткапиталла на дом.  А других капиталов нет. Жертвуют-то на храм, а не улучшение жилищных условий настоятеля. Так и ютились в церковной хатке всей семьёй, пока дети не выросли.
Кстати, о детях. Девчонки уехали в область учиться, сын в столицу – работать. Перед отъездом серьёзно с ним поговорили, по-мужски. Он открыто заявил: «Прости, отец. Служить Богу, как ты служишь, я не смогу, а ходить в храм, как на работу, не чувствуя призвания, это не дело. Сельской жизни я наелся. Поеду городской попробую». Уехал. Хотел стать дегустатором. Не вышло. Помощником повара в один из московских ресторанов устроился. Говорит, что ходит там в ближайший монастырь на службы, если выходные дают.

 

Выходные дают редко. Москва жуёт ежедневно и круглосуточно… Не съела бы его самого столица.

 

Не встретят сегодня дома отца Павла дети. Никто не встретит. Нет в тылу его верной матушки. В больнице она. Вот поэтому и прорвали оборону мрачные мысли. Целый день их отгонял.

 

Утром в реанимацию пустили на пять минут. Он выдержал лишь три. Вышел в коридор, качаясь. Всё остальное время провёл в молитвенной комнате.

 

Окормлявший больницу молоденький худенький с редкой бородкой городской иерей благословил послужить молебен. Не сразу благословил. Размышлял: звонить или нет благочинному. Отец Павел хоть и хорошо всем известен в городе, но служит в селе. Да к тому же в другой епархии.

 

Не стал звонить. Отдал единственную епитрахиль отцу Павлу, кадило разжёг, сам рядом молился. Поминал тяжко болящую Фотинию.

 

Видя, что молитвенная комната открыта, туда заглядывали  больные, идущие на поправку, и родные тех, кто сам не может прийти в храм. К концу молебна на столике перед священниками уже лежала стопочка записок.

 

После молебна молодой батюшка ушёл, а отец Павел раскрыл томик с акафистами святым, помогавшим в земной своей жизни недугующим. Читал акафисты великомученику и целителю Пантелеимону, святым бессребреникам и чудотворцам Косьме и Дамиану, святителю Луке Крымскому. Читал и боялся, что книга закончится.

 

Книга закончилась. Кадило давно погасло. Догорели свечи, поставленные ушедшими больными и их родственникам. Пришло время и отцу Павлу покинуть молитвенную комнату. Сестра-хозяйка несколько раз уже появлялась в дверях, позвякивая ключами.

 

Сел за руль, выехал с опустевшей стоянки на оживлённую улицу и понял, что не может вести машину. Всего трясёт. Вид за лобовым стеклом расплывается, как картина импрессиониста. Свернул к торговому центру, криво припарковался на краю, неприлично заняв полтора места. Посидел, откинувшись назад. Постоял рядом с машиной, делая глубокие вдохи и выдохи. Воздуха всё равно не хватало и почему-то потягивало левую сторону. Пошёл ко входу в магазин, забыв нажать кнопку автосигнализации.

 

Отец Павел решил купить лепёшку, чтобы оправдать остановку. Чувство голода начинало робко просыпаться. В этом гипермаркете он бывал неоднократно, когда приезжал в город за продуктами. Лепёшки пришлись по вкусу. Правда, последний раз хлеб был сыроват. Не успевают допечь – разбирает народ.
Отец Павел и себя чувствовал недопеченной лепёшкой. В сан священника он был рукоположен скоропостижно.

 

Старый архиерей, заставший ещё времена мучеников и исповедников, не мог поверить, что строгий надзор за церковной жизнью со стороны государства и грубое вмешательство неверующих чиновников в кадровую политику Церкви прекратились надолго. Он, как сам выражался, ковал железо, пока горячо. Открывал десятками новые приходы и в каждый рукополагал священников, находя ставленников в самых неожиданных местах. На рынке, куда епископу пришлось лично идти по хозяйственным делам. В юридической конторе, куда первоначально обратился за помощью. В редакции газеты, куда его пригласили на круглый стол. Однажды владыка чуть не уговорил принять сан директора одного крупного предприятия, который потянулся к вере. Жена несостоявшегося ставленника отбила мужа у архиерея. Но владыка успел ему шепнуть на ухо: «Вернёмся к этому вопросу, когда примете монашество».

 

Были критики такого ретивого подхода к пополнению рядов духовенства и в ближайшем окружении епископа. Давний друг владыки ключарь кафедрального собора степенный игумен Агафон недовольно ворчал, дерзко напоминая архиерею известные слова апостола Павла: «Рук ни на кого не возлагай поспешно». Произнёс игумен эту фразу и тогда, когда увидел, что епископ обратил внимание на благочестивого электрика, менявшего проводку в соборе. Но архиерей был непреклонен: «Какое же «поспешно»? Я за ним уже второй день наблюдаю. Всегда перед работой благословение берёт, крестится. Вчера себе на ногу молоток уронил, не выругался. «Господи, помилуй!» сказал. Наш человек».

 

Этот электрик и стал священником Павлом, ныне безмолвно стоящим у вертящихся дверей торгового центра.

 

Отец Павел, конечно, старался оправдать доверие владыки. Заочно учился в семинарии. Много читал. Жадно впитывал всё, что необходимо знать священнику. Все «должности пресвитерские» исполнял со вниманием и благоговением. Но было несколько ситуаций, после которых отец Павел приезжал к владыке поплакаться в архиерейскую жилетку. И мудрый архиерей всегда находил слова утешения и давал тот совет, который возвращал мир в душу священника. «Ты и раньше нёс свет людям, – говорил архиерей, напоминая батюшке о его мирской профессии. – Неси его и сейчас. Не участвуй в делах тьмы. Побеждай зло добром…».

 

Преставился дорогой владыка-утешитель пять лет назад. Ненадолго пережил его и соборный игумен, бывший долгие годы епархиальным духовником.
Вспомнился отцу Павлу день, когда уже слёгший архиерей внезапно поднялся со смертного одра и созвал всех рукоположенных им священников. Не все смогли приехать. Но всё равно в покоях архиерейских не удалось рассадить прибывших. Немощного архипастыря келейник вывел во двор. Там, под навесом, и состоялась прощальная беседа.

 

Владыка говорил тихо и медленно. Все всё слышали и никуда не спешили. А вот записать слова епископа хотя бы на телефон никто не додумался… Прямо на сердце записывали. И каждому казалось, что именно к нему обращается уходящий в вечность наставник, через которого Господь призвал на духовную ниву новое поколение священников.

 

Говорил мудрый епископ, что лето Господне ещё идёт, но осень уже не за горами. Совсем скоро соберёт Господь последнюю пшеничку. Появятся во всей красе и плевелы. Да уже появляются. Но наше дело не рыскать по сторонам, не искать по экранам новых еретиков и пустозвонов, а себе внимать. Хранить мир в своём сердце и беречь огонёк веры. Тогда и вложит Бог в наши уста нужные слова в нужное время.
О выгорании, которое кто-то недавно диагностировал в среде православного духовенства, сказал владыка несколько обжигающих слов.

 

 – Какое выгорание?! Может у них там, на Западе католические и протестантские пасторы могут себе позволить такой каприз. А мы, пастыри овец православных, должны только гореть. Не жалейте себя. Курорты и сатанатории не для нас! Сгореть, светя другим, можете. А о перегорании забудьте и думать. Нет на то Божьего благословения. Блажь это, – звучали в сердце отца Павла слова покойного архипастыря. – О кончине мира не пророчествую. О дне и часе том, как сказано в Евангелии, не знает никто. Но для каждого из нас земная жизнь в любую минуту может завершиться. А для меня так – в любую секунду. Но признаки последних времен налицо. Видно без бинокля, что любовь в людях оскудевает и беззаконие наделяется законными правами. Против него ничего сказать ни моги – зашикают, затравят, затопчут. Вот Патриарх слово против абортов возвысил – так против него такая кампания поднялась! Припомнили и то, чего не было. Разглядели то, что померещилось. Облаяли Патриарха, покусали архиереев – загрызут священников и верных мирян проглотят. Не все из вас доживут до этого, но многие… Не бойтесь, не унывайте, молитесь нашим новомученикам и исповедникам. Им дал Бог дар укреплять в вере колеблющихся. Будьте доброй пшеницей. Помните священномученика Игнатия Богоносца, который желал быть измолотым зубами хищников в муку и стать чистым хлебом Христовым.

 

Вот о каком хлебе, испечённом на камне апостольской веры, надо думать, а не о съеденной лепёшке из каменной печи.
 
Тут отец Павел краем глаза заметил с левой стороны тёмную фигуру человека, так же, как и он, выпавшего из общего ритма, в котором жили посетители торгового центра. Фигура медленно-медленно приближалась к священнику. Когда стало ясно, что встречи не избежать, отец Павел поднял глаза.

 

Так и есть. Очередной потерявшийся по жизни незнакомец ковыляет к нему с историей своих бедствий. Сколько таких историй выслушано за годы священства?! Печально, что редкая из них завершается покаянием. Чаще просьбой: «на хлеб», «на лекарство», «на проезд». А стоит пригласить просителя прогуляться к хлебному киоску или в аптеку, он огорчается/упирается/возмущается и растворяется в толпе. Вероятно, ехать за лекарствами и хлебом он собирался в ликероводочный отдел.

 

Отец Павел сегодня не чувствовал в себе сил для долгого общения с бродяжкой и готовился откупиться от него мелким пожертвованием. Нащупал в кармане монеты, оставшиеся от некупленной лепёшки. На буханку хватит. Но в протянутой руке незнакомца оказалась бумажная купюра, предназначавшаяся самому священнику.
 
– Святой отец, у меня всё хорошо. Помолись там.

 

И прежде, чем отец Павел догадался спросить у неожиданного благотворителя имя, тот… растворился в толпе. 

 

Незапертая машина стояла на месте. И даже брошенный на панельной доске телефон, распухший от звонков и эсэмэсок, не привлёк ничьё внимание. Не дозвонились рукастые сельские мужики, чтобы повиниться, что в отсутствии священника и без его благословения включили котёл в топочной храма. Прислал радостное сообщение благочинный: церковная земля будет оформляться централизованно, настоятелям суетиться не надо. Звонил и молодой больничный священник, чтобы сообщить, что болящая раба Божия Фотиния пришла в себя.

Отец Павел умер через несколько недель, не выдержав второго инфаркта. И только тогда медики выяснили, что первый он перенёс на ногах.

 

Единственный свидетель

 

                «У совести нет зубов, а она загрызет до смерти».
                Архимандрит Павел (Груздев)
***
Василий Сергеевич пришёл в себя лишь на третий день. О том, что произошло тем злополучным вечером, он узнал от жены, которая все это время провела в больнице у его кровати.
– Вася-Вася, сколько раз я тебе говорила: «Бросай ты эту работу. Седьмой десяток идёт. Сколько можно горбатиться на этих буржуев?», – завела Валентина Львовна свою старую пластинку, когда убедилась, что супруг её видит, слышит и, похоже, передумал умирать.
– Валюш, они ценят меня, как специалиста.
– Ценили бы, платили бы, как положено, и на завод на машине возили. И не было бы всего этого, – не сдержалась Валентина Львовна и расплакалась. В который уже раз за трое кошмарных суток.
Василий Сергеевич попытался приподняться и погладить супругу, но лишь беспомощно дернулся. Острая боль пронзила всё тело, все многочисленные места ушибов и переломов.
– Лежи!!! – встрепенулась жена. – Не хотел по своей воле уйти на заслуженный отдых, теперь придётся поневоле. Доктор сказал, что после таких травм не один год надо восстанавливаться.
– Го-о-од? – удивленно переспросил Василий Сергеевич, но уже не делая резких движений.
– Он ещё не понял, насколько всё серьёзно, – вздохнула Валентина Львовна и сама нежно и бережно провела по волосам мужа. – И когда понять? Час, как с того света вернулся.
– На заводе знают? Кто там вместо меня в отделе? – интересовался оживший ценный специалист событиями, происходящими на этом свете.
– Знают. Найдут кого–нибудь… Посылали Севочку тебя проведывать. Вчера приходил. Вон сок и яблоки припёр.
На подоконнике живописной пирамидкой лежали пять крупных зелёных яблок, освещённые закатным солнцем. (Окно палаты выходило на запад). Тётя Валя и в больничной палате оставалась художником. Всё расставляла и раскладывала, как будто собиралась писать картину. Пакета сока рядом с яблоками не было. Вероятно, не вписался в натюрморт.
– И ведь знал, что ты в коме, – продолжала ворчать Валентина Львовна. – Кому эти яблоки?… Будешь?
– Я еле с кашей справился. Больно жевать.
– Вот видишь!
– Кушай сама.
– А с удовольствием, – неожиданно согласилась супруга. Несмотря на ворчливость, она заметно повеселела. Пятияблочную пирамиду Валентина Львовна перестроила в четырехяблочную. – Сок я в ординаторскую отнесла. От денег врачи отказались. Просто попросили за них помолиться… Когда тебя оперировали, я в храм бегала…  И что же ты вообще никого не видел?
– Никого.
– И не слышал, как подъезжала сзади машина?
– Не слышал. День был очень тяжелым. Много бумаг пришлось читать, исправлять, дописывать. Я и задержался поэтому допоздна. Последним трамваем с управления уехал.
– Трамваем! А начальство, небось, первой «Тойотой»?
– Валь, не злись. Они не виноваты.
– А тот, что сбил тебя, тоже, скажешь, не виноват?
– Там очень темно было. Ни фонаря, ни тротуара…
– Ты и его выгораживаешь?! – искренне возмутилась Валентина Львовна. – Что ж он живого человека сбил и не заметил? На танке он что ли промчался? Даже пути тормозного нет… Нет у людей совести!
– Я бы не обобщал.
– А я и не обобщаю. Но уголовное дело возбуждено. Этот отдельный гонщик будет найден и наказан, – уверенно и как-то даже пафосно произнесла Валентина Львовна. – Не может быть, чтоб совсем свидетелей не было. Где-нибудь да какая-нибудь камера засекла. Скоро и к тебе из милиции придут с вопросами. 
– Что я им скажу? Я же не видел никого, – как-то устало сказал Василий Сергеевич. – Бог ему судья… Ты мне лучше отца Виктора позови.
– Был твой любимый батюшка здесь сегодня, когда ты ещё не пришёл в сознание. Молебен какой-то служил. Врачи разрешили. Они его хорошо знают.
– Мне бы исповедаться и причаститься.
– Ну, я вижу, ты окончательно ожил. И телом, и душой. 
Отец Виктор годился Василию Сергеевичу во внуки. Он, худощавый и строгий, с редкой бородкой, не так давно окончил учёбу в семинарии, принял сан и был определен клириком в одну из городских церквей. Однако за короткий срок его успели полюбить многие прихожане. Вот и Василий Сергеевич увидел в отце Викторе достойную замену своему духовнику, стремительно «сгоревшему» от саркомы.
К физическим страданиям от полученных травм примешивались нравственные муки. Душу прожигала обида. На словах Василий Сергеевич прощал своего безвестного обидчика, нарушившего размеренный ритм его жизни. Да и едва не лишившего самой жизни. Но внутри по мере осознания масштаба трагедии всё закипало.
Как простить того, кто не просит прощения?!
Без отца Виктора, без исповеди тут не разберёшься.
Василий Сергеевич закрыл глаза и не сумел сдержать тихого стона.
– Болит? – с искренним участием придвинулась к нему жена.
– Болит.
***
Восстанавливался Василий Сергеевич гораздо быстрее, чем пророчили врачи. Чему последние немало удивлялись. Но о возвращении на работу после таких травм не могло быть и речи. Руководство завода, на котором всю свою жизнь трудился Василий Сергеевич, оплатило ему недешёвую путёвку в специализированный санаторий и выписало единовременную материальную помощь. Весьма щедрую. Тут уж удивилась Валентина Львовна и вынуждена была согласиться, что её мужа на заводе действительно ценили.
А вот дело по расследованию дорожно-транспортного происшествия, в результате которого пострадал Василий Сергеевич, застопорилось, превратившись в банальный «висяк» или даже «глухарь» (как выражаются сами следователи). Как ни старались сотрудники полиции отыскать свидетелей и выйти на след преступника, «глухарь» оставался «глухарём».
***
Прошло несколько лет. Отец Виктор возмужал. Стал главой многодетного семейства и настоятелем одного маленького храма на окраине города. Василий Сергеевич сохранил верность своему духовнику, хотя добираться на службу теперь было сложнее.

Валентина Львовна поначалу волновалась за мужа, сопровождала его в храм, а затем и сама, что называется, воцерковилась. Нашла себе в храме послушание: вызвалась расписать сторожку, в которой проходили занятия воскресной школы. Со временем стала заниматься с детьми живописью.
А Василия Сергеевича отец Виктор пригласил в алтарь. Вторым взрослым алтарником. Первым был майор полиции Иван Яковлевич. Остряки пустили шутку, что отец Виктор подбирал себе пономарей не без умысла. Иван и Василий – тески святых, составивших чин Божественной Литургии: святителей Иоанна Златоуста и Василия Великого. Их принято изображать в алтаре.
Однажды в отделение полиции, где оставался за старшего Иван Яковлевич, пришёл человек. Был он абсолютно трезвым и психически нормальным, но нёс что-то не совсем трезвое и совсем ненормальное. Просил чтобы его немедленно арестовали и предали суду. А лучше сразу казнили, бросив под колёса полицейского уазика, потому что дальше он с ЭТИМ жить не может.
Стоило большого труда от явившегося с повинной добиться связного рассказа о том, какое преступление, где и когда он совершил…

 
***
Как вы уже догадались, визитер оказался тем самым невнимательным водителем, который сбил нашего Василия Сергеевича и скрылся с места преступления. Сбил, разумеется, ненамеренно. Но скрылся с места преступления, находясь в трезвом уме и ясной памяти. Сам себя он уверил, что пострадавший погиб на месте. Куда тут выжить? Водитель и на тормоз не успел нажать. Какой смысл калечить теперь и свою жизнь? Прав лишат – это ладно. Это можно пережить. А ну, как лишат свободы!? Он ведь – не киллер, не наёмный убийца. Он случайно убил.
Славик (так все знакомые звали водителя, хотя было ему уже под сорок и занимал он завидное место в солидной фирме) пытался жить так, как будто ничего не произошло. Только перестал пользоваться служебной «Тойотой», пересев на личный «Фольксваген». Соврал, что надо менять свечи. Тайком от жены он принимал успокоительные, чтобы укрепить нервы, а на виду, как обычно, пил кофе, чтобы взбодриться. Проворонил несколько крупных заказов. Из-за пустяка крупно поскандалил с супругой. Скандал сопровождался разбитием посуды из антикварного сервиза и угрозами подать на развод. (В первый раз за двенадцать лет семейной жизни!). До развода дело не дошло. Супруги помирились. Вячеславу Николаевичу (так Славика называли деловые партнеры) удалось заключить очень выгодную сделку, которая с лихвой компенсировала гипотетическую прибыль упущенных заказов. Однако, несмотря на установившийся штиль в семье и на работе, в душе Славика не утихала буря…
И однажды Славик выгнал из гаража так и не попавшую в руки жестянщика «Тойоту», намереваясь посетить маленькую церквушку на окраине города. Не для того, чтобы покаяться, а чтобы купить самую дорогущую свечку и водрузить её на самый главный подсвечник. Приготовил и пятитысячную купюру, чтобы вознаградить батюшку за «крещение» автомобиля.

 
И надо ж было такому случиться! По дороге к храму Славик попал в ДТП. Обошлось без жертв и увечий. Только лёгкие ушибы и помятые машины. Безусловно, виновником происшествия была девчушка, вылетевшая на своей «семёрке» со второстепенной дороги на главную и не пропустившая дорогостоящую иномарку.
– Меня папа убьёт. Он не успел вписать меня в страховку, – только и смогла произнести побледневшая девушка и уткнулась головой в руль, забыв включить аварийку. Тут же, как вороны на падаль, слетелись аварийные комиссары и ещё больше запугали незадачливую наездницу. Но вступился Вячеслав Николаевич. Он неожиданно заявил, что тут есть доля и его вины, предложив разойтись с миром. Зарёванной девчонке Славик незаметно подсунул вместе с визиткой пятитысячную купюру, приготовленную для пожертвования. 
Надо ли добавлять, что в храм он в тот день не попал?
Служебную машину Вячеслав Николаевич отремонтировал тоже за свой счёт, потратив деньги, отложенные на летний отдых. Жене сообщил, что в отпуск они поедут не заграницу, а в деревню к тёще.
– Ну, наконец-то! – обрадовалась жена.
Недели через три к Славику в офис имел наглость заявиться папа водительницы «семёрки». Он с некоторым вызовом и высокомерием сообщил, что ремонт машины обошёлся в девять тысяч. Вячеслав осчастливил гостя ещё одной пятитысячной купюрой, которую пришлось уже занять у коллеги. Он понимал, что его попросту «разводят», но испытывал от этого нечто подобное чувству глубокого удовлетворения.

 
В последующие годы Вячеслав совершил много добрых дел. Прослыл щедрым жертвователем и благотворителем. Помогал больным, пострадавшим в ДТП. Подключив знакомых предпринимателей, сумел обеспечить самым современным оборудованием травматологическое отделение городской больницы. Да как бы и не он был тем тайным благотворителем, оплатившим высококачественные краски для росписи церковной сторожки, с которых началось воцерковление Валентины Львовны. К юбилею городского собора Вячеслав Николаевич получил архиерейскую грамоту «… в благословение за усердные труды во славу Святой Церкви».
Он избегал личной славы. Отклонил предложение баллотироваться в депутаты. И в конце концов, явился в полицию с повинной.
Иван Яковлевич узнал благотворителя, профинансировавшего год назад ремонт кабинета следователей.
– Я ещё тогда хотел всё рассказать, но опять испугался, – признался Славик.
– И что нам теперь делать? – размышлял вслух Иван Яковлевич.
Петрович, которому поручали расследование «глухого» дела, ушёл на пенсию. Дело давно закрыли. Начинать всё снова? Иван Яковлевич был не из тех, кто считает раскрываемость главным показателем работы полиции, больше сил отдавая профилактике преступлений. Иногда оступившийся человек сам себя наказывает так, что никаким судебно-исполнительным органам не приснится. Речь, конечно, не идёт об организованных преступных группировках. Но такие в городе, по милости Божией, перевелись, истребив друг дружку в жесткой конкурентной борьбе.
– Давайте так поступим, – произнёс Иван Яковлевич после молчаливой паузы, за время которой успел двенадцать раз прочесть молитву Иисусову: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». – Я сейчас сдам смену и мы сможем встретиться с потерпевшим.
– Он жив!? – одновременно радостно и испуганно воскликнул Славик.
– Выжил. Вы на машине?
– Нет, пешком, – Вячеслав поправил на плече ремень вещевой сумки. 
– Если Василий Сергеевич напишет заявление, тогда вернёмся сюда.

 
***
Василий Сергеевич был уже в храме на вечерней службе. Иван Яковлевич предупреждал, что задержится. Пришёл он лишь к концу чтения канона. Пока отец Виктор совершал каждение всего храма, сообщил тихонько Василию Сергеевичу, что с ним хотят поговорить.
– Со мной? – удивился второй алтарник. Обычно искали встречи с отцом Виктором.
После отпуста и поздравления со святым вечером батюшка ушёл в темный угол правого придела принимать исповедь.
Уж мы не знаем о чём говорили Василий Сергеевич со Славиком. Только Иван Яковлевич после богослужения в отделение уже не стал возвращаться. Отправился с чистой совестью домой. А Вячеслава в тот вечер видели на исповеди у отца Виктора. Он подошёл самым последним и исповедовался дольше всех. Священник не торопил, не перебивал, тактично поправляя, когда исповедник называл грехи в настоящем времени, а не в прошлом. Всё-таки раб Божий Вячеслав, хоть и много прочел за прошедшие годы о покаянии, но пришёл на исповедь впервые.
Второй алтарник дождался настоятеля, как и полается, в алтаре и проводил его в ризницу. Отец Виктор сиял.
– И самое удивительное, Василий Сергеевич, то, что подобный случай – не первый в моей пастырской практике, – когда у батюшки было особенно хорошее настроение, он всегда переходил на литературный язык XIX века, иногда прямо цитируя классиков. (По первому образованию отец Виктор был филологом). – «О, совесть! Когтистый зверь…». Вячеслав обещал завтра на Литургию прийти, – добавил батюшка уже будничным тоном. – И за Вас, Василий Сергеевич, я очень рад.
На душе Василия Сергеевича в этот вечер стало по-настоящему легко и светло. Он окончательно простил.