Перцев Владимир 1

Владимир Юрьевич Перцев родился в 1963 году, православного вероисповедания, окончил Ярославское художественное училище, преподавал. Член Союза российских писателей. Автор пяти книг. Публиковался в «Литературной газете», журналах «Юность», «Нева», «День и ночь», «Балтика» и др. Большая подборка стихотворений вошла в книгу под редакцией  Ярослава Волкова «Новомученики и исповедники Ярославского края» («Рыбинский Дом печати» 2004 г.).

Перцев Владимир Юрьевич

Я слёзы твои, Отче

 

На что ни посмотрю — от умиленья плачу.
Всю жизнь свою терплю и ничего не значу.
Душа моя темна, а плоть моя — короста.
Лишающий ума наказывает просто.
Не язвой моровой, переходящей в бойню, —
печалью мировой, сладчайшей нежной болью.
Не сутки и не год не просыхают очи.
Я, Господи, юрод, я — слезы твои, Отче.
Не алчу, не ропщу, грехи свои не прячу.
На что ни посмотрю — от умиленья плачу.

 

 

Преображение

 

Весь сад усыпан яблоками. Боже
наш праведный, такого урожая
лет десять мы не видывали. И
случился ветер на Преображенье,
и дул весь день порывами. И вот
усыпал сад тяжёлыми плодами.
Повсюду яблоки: на тропке, на траве,
на крыше шиферной дощатого сарая.
Не соберёшь, не выберешь, не съешь.
Наполнены корзины, вёдра, сумки,
кадушки, ящики, тазы, кастрюли…
А яблоки всё падают. Их стук
пугливых птиц на ветках не пугает.
Весь день, всю ночь по одиночке, градом,
гремя о шифер, доски, тычась в грунт,
в крапиву, в лопухи, текут шары тугие
медлительно, солидно, не спеша.
Спадают, вызрев. Разве их удержишь?!
Как чудо, вызревавшее по капле,
и вдруг преобразившее в минуту
земную плоть в сияющий эфир.

И слёз ещё не вытерли — одежды

готовы новые, что чище серебра,

торжественней тяжёлого атласа,

воздушнее ажурных кружев. Это

за каторгу, за мшелые землянки,

за срубы чёрные, за пост, за схиму, за…

Минует всё, и только торжество

минутного того преображенья

нетронутым останется. За чудо

благодарят ли? Ведь оно нежданно.

Чем дольше ждут, тем всё-таки нежданней,

как дар, как озарение, и как

ребёнка долгожданного рожденье —

банально и торжественно, как всё,

что Бог даёт.  Благодарю же, Боже!

Я терпкий плод и тот ещё орешек —

всё это так, но нынче торжество.

И новые одежды раздают,

и старые заканчивают счёты,

и слёзы превращаются в вино.

 

В монастыре

 

Сухой и жилистый наместник.
Нет тридцати. Верёвка да клобук —
вот всё его имущество, тут весь он.
Остро посмотрит и опять в себя,
в свою плавильню, жаркую молельню.
Нет, не любовь покамест расточать, —
смирять не покорившуюся душу.
Наружной стужей, внутренней жарой
закаливать, неволить дисциплиной,
чтоб сделалась певучей, хоровой,
отзывчивой средь ангельского сонма
на Божий глас, на трепет мировой.

 

*** 

Томителен суров великий пост,
космат метелями и резок ветром,
Я не припомню, чтобы был он светлым,
хоть свет день ото дня пускает в рост.

 

А в марте с крыши шиферной, шурша
съезжает снег, подтаявший к полудню.
И шуба тяжела, и невозможны люди.
Мятется ум, подавлена душа.

 

Как муха сонная едва-едва бредёшь.
Молитвой только держишься и в теле
живёшь, как будто скорбный погорелец
на пепелище, всё чего-то ждёшь.

 

 

***

Вот среди темноты  отворяется белая книга,
и звучат голоса. Но слова не нужны.
Поднимается полог и белого света квадрига
открывает проход в светоносные сны.
Объяснить не берусь, это просто и странно.
Этим жить — значит тихо скользить над землёй,
где лампады горят, и качаются страны,
и струится сирень, как дымы над зимой.

 

 

Перепись в Вифлееме

(по картине Питера Брейгеля)

 

С утра пускается неспешный
некрупный снег. И хрупкий лёд,
зеленоватый лёд прибрежный,
к полудню ровно занесёт.
И с ночи, заметённый, хмурый
стоит народ в очередях.
Горят костры, грохочут фуры,
дежурит стража на углах.
Мальчишки носятся, собаки.
И возникают там и тут
неразбериха, ругань, драки.
Старухи, нищие снуют.
И сонный служащий лениво,
поверх очков окинув зло,
записывает молчаливо
род, имя, звание, число…
Между торговыми рядами
ложится снег в колёсный след.
И, слава богу, между нами
Его не может быть, и нет.

 

 

***  

Быть схимником и сумрак елей
любить, и тихую звезду,
шаги без счета и без целей,
и гроба мрак и тесноту.
С Христом делить кусок, и воду,
и слезы сладкие. Потом
забыть и это. По полгода
лежать в гробу, грозить перстом.

 

 

*** 

Хочу лишь одного,

чтоб дни мои прошли

в безвестности и в бедности,

как Богу угодно.

Чтоб старостью своею никого

не мог обременить,

сам за свои грехи терпел.

И умер тихо.

И след свой не оставил на земле,

не наследил

и, значит, не напачкал.