фото

Олеся Николаева — поэт, прозаик, эссеист. Профессор Литературного института им. Горького. Автор более пятидесяти книг. Стихи, проза и эссе переводились на английский, французский, немецкий, испанский, греческий, китайский и другие языки. Лауреат Национальной премии «Поэт», Патриаршей литературной премии, премии Правительства РФ по литературе и др.

* новое в библиотеке — Николаева Олеся

* * *

 

Люблю я предков и преданья,
и тяжесть в легкости стиха,
и русское лицо страданья
в морщинах света и греха;

 

и этот узловатый, жгучий,
в сердцах затянутый, тугой
жгут жизни под звездой падучей
и звать люблю его – судьбой.

 

Люблю в событьях отзвук гимна
бессмертья, отблеск высших сил
и смутный знак, что всё – взаимно:
тот небом стал, кто воздух пил!

 

И знаю, я была любима
полями ливнями, звездой,
и запахом листвы и дыма,
и вдохновеньем, и бедой…

 

Когда какой-то холод медный
гремел, повсюду брел за мной,
казался сильным и победным
мой голос робкий и больной.

 

Когда заботой ежечасной
шла, как бурлак угрюмый, я –
казалась дивной и прекрасной
измученная жизнь моя.

 

А я любила то, что мнимо:
тот луч, с которым тьма – светла,
и знала, знала, что хранима
всем, что я в сердце приняла!

 

О чем знает куст кособокий

 

Давайте, проснувшись однажды, сбежим от привычек,
сдадимся на милость небес, проиграем все войны!
Давайте забудем, как несправедлив наш обидчик,
признаемся сами, что были обиды достойны.

 

Кто скажет «я прав», не солгав, иль – «доволен собою»,
не сделавшись пугалом птиц, стариков и подростков?
Кто может хвалиться, что мудр, не срамясь наготою,
кичиться, что чист, не сорвавшись в канаву с подмостков?

 

И все, чем недужит душа, чем она негодует,
стесняя дыханье, отпустим, как выдох глубокий.
Давайте увидим, чем ветер пронзительно дует,
куда смотрят звезды,
о чем знает куст кособокий?

 

* * *

 

По холмам, по буграм – сквозь дремучие заросли дней,
по полям, пустырям, где мороз холодней и ясней,
по просторам глухим за ответом в любую дыру:
«Неужели умру?»

 

Легкой смерти просить иль мучительно вдаль отбывать,
разрывая объятья иль цепи – в последний раз – вспять –
посмотреть на себя и – уже не сносить головы:
ха-ха-ха и увы!

 

За арфисткой-Психеей, за злым человеком чужим,
но зачем-то любимым – вслепую – сквозь будни и дым,
чтоб расслышать слова, обивая у смерти порог,
«С нами Бог!»

 

Да, затем, чтобы только расслышать слова «С нами Бог»,
по холмам, по буграм – этой жизнь насквозь, поперек,
чтоб, устав от чужбины, вздохнуть, запроситься домой:
Боже мой!

 

Уже тут

 

Это храм Соломонов на двести локтей раздается
в ширину, а в длину – вдвое больше локтей он простер:
так он высится, тянется, ширится, длится, поется,
и крепка его хватка, и строго он смотрит в упор.

 

По Иосифу Флавию – к Пасхе заклали примерно
триста тысяч отборнейших агнцев, Талмуд же гласит –
вдвое больше, –
                        поскольку лишь кровью смывается скверна,
и душа перед Богом, как облачко дыма, висит.

 

Запах тука и масти, и всё в облаках фимиама,
и мутится рассудок от смешанных, липких кровей,
и под пенье хоров – среди блеянья, стона и гама
пред огнем всесожженья возносит хвалу иерей.

 

Под закон Моисеев покорно подставили шеи
двадцать тысяч быков и – слились воедино огнем.
То-то страшно! Но впасть в руки Бога Живого страшнее,
и об Имени Божьем – ни звука, ни слова о нем!

 

А при этом – уже приготовлена горница: вымыто блюдо,
благолепен Сион, препоясан, одет и обут
всякий званый на пир. И прекраснейше видно отсюда,
что твой Царь молодой на заемном осле уже тут!

 

Тридцать верст

 

Ель к зиме готова. Убран куст.
Скоро грязь замерзнет на дорогах.
Жаль, что дом наш холоден и пуст:
жизнь проходит в жалобах, в тревогах.

 

Вот и чудно – ничего не ждать
от себя, назойливых, пристрастных,
но в плаще раскаянья шагать
тридцать верст скорбей и дней ненастных.

 

Ясно понимаешь в этот час,
как душа в пути упала низко.
И тогда, поддерживая нас,
Царь Небесный подступает близко!

 

Пригласите Сережу

 

Если праздник случится у вас или так – без событья
вдруг друзья соберутся и, кто бы еще ни пришел,
позовите Сережу, пожалуйста, на чаепитье,
и придет он, счастливый, и сядет, робея, за стол.

 

Будет он благодарно смеяться на ваши остроты
и торжественно вашим историям будет внимать,
и сиять от любви, доходя до такой позолоты,
что слова разговора не сможет уже понимать.

 

Только вы не считайте, что чувства Сережины глухи,
если, глядя блаженно, он к спинке дивана приник,
потому что Сережа – детдомовец из ремеслухи,
общежитий приемыш, суровых казарм ученик.

 

– Ну и что, – вы спросите, –
зачем нам его приглашать-то? –
Все равно, я прошу вас, хоть раз пригласите его,
если, правда, вы верите в то,
что мы сестры и братья
и с любым сиротою мы дети Отца одного!

 

Не подумайте только, что речи Сережины лживы,
если он невпопад вам ответит, коверкая рот…
…А когда-то и вас –
в час, когда никому не нужны вы, –
кто-то в светлые комнаты из темноты поведет!

 

* * *

 

Хочется еще жить, теребить
дым кадильниц, шелк полночных огней
и – больше жизни самой любить
Богоявленье в ней:

 

превозмогающую стократ
просителя и носителя своего –
радость, похожую на виноград
из виноградников – Самого.

 

И пока Он Сам не выйдет душу встречать
и будить, ударяя в гулкие колокола,
хочется в материнской утробе, свернувшись, спать
и чтоб юная мать, обнимая живот, спала…

 

Сердце

 

Сердце – предатель. Сердце – всадник и странник.
Сердце – охотник в засаде и зверь в загоне.
Сердце – старый дьячок, бубнящий под нос помянник.
И – чародей на троне!

 

И ростовщик! Шулер! Рабовладелец!..
И фарисей. И смертник. И смерд, бузящий в плацкарте.
Ну а паче – отшельник, безмолвник и погорелец.
И второгодник на самой последней парте!..

 

Сквозь роковые его перебои и перестуки,
сквозь кожаные мешочки его и платья –
только одно и поймешь: как ни раскинешь руки –
получается крест…
И Распятый распахивает объятья!

 

Ночная песня

 

Когда поют ночные ели,
и ветер, пойманный в полете,
я так играю на свирели,
как ты играешь на фаготе.

 

Как Тот, Кто дух темно и странно
в меня вдохнул, припал устами –
и голос отворил, и раны
искусно зажимал перстами.

 

…Казалось, жить нельзя… Эпоха
кончается, напрасно бденье…
Но от Его любви и вздоха
опять и ураган и пенье!

 

Так не ищи резона, толка:
флейтистки бродят по оврагу,
а грифель так отточен тонко,
что он царапает бумагу.

 

Застынь столпом, как новобранец
небесных воинств пред походом,
под славословья дев-тимпанниц
во тьме с серебряным исподом.

 

Пусть опыт в задубелой шкуре
хрипит и никнет исступленно,
когда из музыки и бури
нас окликают поименно!

 

Дрожат кусты, поют ступени,
и перехватывает сердце
от этих струн и дуновений,
от этих тремоло и терций!

 

А посреди всего – на тверди
Архангел  золотой трубою
ручается, что и по смерти
они останутся с тобою.

 

Аскетические упражнения

 

Не хочу играть в ваши игры, угадывать ваши буквы.
Лишь свои со своими могут соперничать так, стараться…
Лучше буду сажать на полях монастырских брюкву –
исключительно корнем кверху, по слову старца.

 

И за то, что бьет меня оторопь, оробь,
и за сердце ленивое, спрятанное в чулане,
я себя достану, столкну в крещенскую прорубь,
вынырну в самом Иордане!

 

Я себя поведу, как коня под уздцы, вола – на аркане,
иль как водит цыган косолапого за ошейник,
иль как водит слова язык на уздечке, а не
пустомелет, словно дремучий лес, полевой репейник.

 

…Никогда душа не отыщет родины краше
языка родного, где столько вещиц священных
и корней, уводящих в небо, и меда в чаше
для его херувимов пленных!

 

Иосиф

 

Что я, праведный, что ли, Иосиф, –
ни словца не сказать молодцам,
когда братия, в ров его бросив,
продавала в Египет купцам?

 

Что – Иосиф Прекрасный я разве, –
только Бога в заступники звать
и Ему лишь показывать язвы
да недобрые сны толковать?

 

Нет, как стебель и хрупкий, и жалкий,
трепещу, шелестя на ветру,
а запахнет грозой с перепалкой –
я трещу, я звеню, я ору!

 

И за это – не дом фараона,
не спасенье народа, не дар
уготовал мне Бог от Сиона,
а египетский рабский угар.

 

Да! – не отчее благословенье
и не пажити Нила в цвету,
и не легкое прикосновенье
тайноликой судьбы на лету…

 

До небесного Ерусалима

 

Ты теперь еретик и раскольник.
Перейдя роковую черту,
рассыпаешь мой дактиль, мой дольник,
мой анапест в опальном скиту.

 

Это – птицам на корм, это – трели
бегства в небо, когда дотемна
лжепророками Иезавели
дух измучен, душа стеснена.

 

Это – близко последняя битва:
буря, клекот, биение крыл.
Это – бдение, это – молитва,
это – то же, что ты говорил:

 

«Проведи меня полем до спуска,
по оврагу и дальше – средь тьмы,
довези до Козельска, до Курска,
до Колязина, до Костромы.

 

До чертога, плывущего мимо,
где стоят херувимы, грозя.
До небесного Ерусалима…»
Дальше – некуда. Поздно. Нельзя.

 

Рождество

 

И пустыня уже приготовила Ему вертеп.
И небо уже зажгло для Него звезду,
и пастухи уже развели огонь, разложили хлеб,
и волхвы потекли в путь, и праведники вострепетали в аду…

 

Словно бы им привиделся сияющий вертоград.
И они Царю его сказали: «Благослови!»,
пав пред ним… Блаженнейший виноград
Он давал вкушать умирающим от любви…

 

И на всём лежал отсвет этой звезды и покров мглы,
и ангелов стало так много на острие
наитаинственнейшей иглы,
пришившей небо к земле.

 

И лестница протянулась от самых седьмых небес
от первых и от последних дней
до этой сухой земли с ветрами наперевес,
до этих бесплодных слёз, до этих мёртвых камней.

 

И каждый стал думать, что ему принести
Младенцу, Мужу скорбей:
пещера сказала: животных в теплой шерсти,
пустыня сказала: люльку моих зыбей.

 

Золото, ладан, смирну – волхвы сказали, а твердь
сказала: звезду, а нищий очаг – огня.
А пастухи – своё ликованье,
а Ирод сказал: «смерть»,
а сердце моё: «Меня, принеси меня!»

 

Вертеп

 

Провинциальная гостиница:
Там все – торговец, мытарь, нелюдь.
Люд пришлый не спешит подвинуться,
чтоб странников впустила челядь.
У всех – сердца до верха заняты:
желудочки, мешки предсерьдья,
забиты уши, очи залиты,
и сжаты губы от усердья.

 

Битком набито всё и заперто.
«Нет мест!» – из-за дверей хозяин.
Осёл почти свалился замертво.
Иосиф выше сил измаян.
Мария скрылась светлоликая
под плотным тёмным покрывалом.
И на пустыню безъязыкое
селенье облик поменяло…

 

Моё же сердце – место дикое:
здесь сумрачно, здесь ветры злее,
здесь бродит зверь, ночами рыкая,
здесь привидения и змеи.
Но путники изнеможённые
здесь опускаются на камни,
Под эти своды обнажённые.
Как принимать мне их? Куда мне?

 

…О, сердце! Ты – вертеп таинственный,
срываешься на верхних нотах,
когда рождается Единственный
Младенец там, в твоих темнотах!
И что до ангельского пения,
звезды, волхвов и волхованья,
когда Младенца дуновение
коснулось твоего дыханья…