0530102317

Константин Павлович Кравцов родился в Салехарде. Окончил Нижнетагильское художественное училище и Литературный институт имени А.М. Горького. В 1999 году принял сан священника РПЦ. Служил в храмах Ярославля, Москвы, Подмосковья. Стихи публиковались в журналах «Октябрь», «Знамя», «Воздух» и др. Автор четырёх поэтических книг. Лауреат Третьего Филаретовского конкурса на лучшее религиозное стихотворение (2003).

* новое в библиотеке — Кравцов Константин Павлович

Царствие Твое

 

Полем к выцветшей церкви в ночи добреду,
и кивнет иерей с солеи, как войду
под всеобщие своды ее на правеж.
Немочь красок, старушечий цепкий призор
и хрипящий без нот, аки смертонька, хор.
Все болящие здесь, все безумны, и все ж —
это Царство Твое, это Царство Твое,
овчий двор, и не будет другого двора.
Тьма над бездной. И снег покрывает жнивье,
словно всюду рассыпан талант серебра.

 

 

***

 

 

Лишь речи глуповатой самарянки
в ответ на ту полуденную речь,
лишь водонос белеет нестерпимо

 

Бежит вода, чиста после огранки,
а башни Града — их не уберечь,
не отстоять им Иерусалима

 

Ученица

 

Ты во взломанный склеп привела с собой сад —
беззаконный, сырой, охраняемый лишь
светляками да брачным весельем цикад,
и Дорога Живых — эта млечная тишь.

 

Оловянного вербы полны молока,
лепестками усыпанные пелены
чуть видны в глубине здесь, и ни лепестка
не упало с них, видишь? Из той тишины
Петр к себе возвратился, ушел Иоанн,
ну а ты все стоишь, все плывет наугад
аромат бесполезный сквозь месяц нисан.

 

Что ж ты плачешь среди глинобитных оград,
как на известь, на эти глядишь пелены?
Аромат бесполезный плывет наугад,
никому не жена, но ознобыш весны,
ты во взломанный склеп привела с собой сад.

 

Конец религии

 

зрения створки промытые,
и не нарядный, из хвои, вертеп,
а сама та пещера, ясли, пеленки,
не софринский фимиам, а осколки твои,
повивальная тьма, аромат
алебастровой склянки твоей, Мария…

 

Московская школа

 

Где под уловом добрым полегла
сеть Симона-Петра, где мрежи зла
не различает ум, погибший всуе,
но знает он, что есть на свете страх —
тот страх, с каким, Заступницу рисуя,
блаженный держит кисть в сухих перстах.

 

Север

 

При слове север сердце воскресает,
а почему — не знаю. Приглядись:
вот в сумерках блестит грибная слизь,
а дальше все земное вымирает,
уходит, не спросясь, и вот лишь слово:
и верую, и сев пребудут в нем,
и верба, развернувшаяся снова —
там, на ветру, во Царствии Твоем.

 

Переходя к восьмому дню

 

Ты завершаешь земную природу
слабого света морозным замесом,
в тундре едва коренящимся лесом:
выйдя из вод, он уходит под воду,
и проступает орнамент по своду:
к Пасхе отмытые просеки, лица,
в зареве лилий — Твоя плащаница,
свечи, зажженные к крестному ходу

 

***

 

Вечери Твоея тайныя днесь,
Сыне Божий,
Причастницу мя приими,
Не бо врагом Твоим тайну повем,
И не знает никто, что за тайна,
Не знает никто, что случилось
Говорили: подводное русло,
А плавали девки плохо,

 

 

Она и спасала… четырнадцать лет,
Причащалась у вас в воскресенье
И руки, когда я листок с молитвой
Вложил в ее пальцы, руки были теплы,
И я видел воочию, видел впервые,
Свете тихий святыя славы,
Видел своими глазами,
Чем отличалось успенье от смерти,
В августе, в полдень, в лесу
Целуя Твой образ на венчике
Отроковицы Анастасии

 

 

Стихи Великим постом

 

 Не народ-богоносец, а лебедь-кликун,
Тот морозный замес облаков кучевых,
Этот двор с искривлёнными прутьями струн
И лохмотья чуть свет на осях лучевых,
Сыропустной седмицы канун

 

Лисы язвины имут и, знать, неспроста
Столь красна мерзлота тебе, лебедь-кликун,
Птичья Русь Велемирова, дней долгота,
Этот двор с искривлёнными прутьями струн
И чернеющий следом за Веди Глаголь

 

Лисы язвины имут и, знать, неспроста
Провожая во тьму перекатную голь,
Соль просодии русской проступит как та
Из весны в Галилее языческой соль,
Как светильники те в кругосветной ночи

 

Перекатная Голь, согласиться позволь
Стать жилищем Твоим, укачай, научи…

 

 

Икона

 

Евр. 11, 1: уповаемых извещение,
вещей обличение невидимых

 

Не раскрестить ни лога и ни слога:
в своих порухах облакопрогонна,
святоприимна, выспрення, убога,
теперь жалка, ты всё равно – икона.

 

Все семь небес, стоящие на сваях
бараков детских – мокрых стойбищ крика,
видны насквозь, в лишайнике истаяв,
и не уйти от сколотого лика.

 

Тряпичной куклой вмёрзшее страданье
вербует крестной славы очевидца,
все нити собираются в сиянье,
и каждая проступит, обличится.