фото

Мила Ильина, москвичка. Пишет прозу и стихи. Окончила Литературный институт (семинар Анатолия Приставкина).

Работала на ТВ (социально-патриотическая программа «Улица твоей судьбы», эфир на федеральном канале «ТВ Центр»).

Выступала со своими стихами в Московской филармонии имени Чайковского, в Доме Композиторов, в Центре Славянской письменности и культуры, в клубе православной молодёжи во имя святых Петра и Февронии при храме Успения Пресвятой Богородицы.
Сотрудничает с композиторами из объединения «МОСТ».

Стихи опубликованы в журналах и сборниках – «Наш Современник», «Поэтический альманах», «Фома» и др. 
Литературный и художественный псевдоним — Мио Гранд (фамилия предка и детско-юношеское прозвище).

* новое в библиотеке — проза — Ильина Мила

Саночки

 

Святочный рассказ

Посвящаю Горькому

 

Москва осталась позади, но ещё было слышно, как она шумно вздыхала, суетилась и охала. Сочельник давался старушке непросто. Тысячи самых ярких гирлянд, огромных бус и снежинок горели на ней. Ёлки и ёлочки триумфально высились на площадях и площадках. Всё неслось и гудело: ноги, шины, полозья… Магазины распахнули витрины, как рубашки на груди: в полупьяном молодецком угаре. Даже самые почтенные и уважаемые из них старались держать правильный темп праздника.

 

Павел Николаевич тоже, как мог, держал темп. Но в его возрасте и с его комплекцией это оказалось не таким уж и лёгким делом. Он втиснулся в пригородный автобус, отчаливающий, как переполненный паром, от конечной остановки в Северном Бутово. «Паром» покачивало, пассажиры являли собой для Павла Николаевича зрелище крайне жалкое: дремавшие, разомлевшие в духоте салона туши, навьюченные припасами и подарками. Павел Николаевич, на свой взгляд, имел полное право так думать, потому что сидячего места ему не досталось, и он вынужден был трястись на задней площадке, сжимая правой подмышкой внушительный газетный свёрток, а левой – нос больших норвежских, новёхоньких деревянных санок, заботливо обложенных газетами в несколько слоёв. Санки были настолько велики, что даже солидное тело, державшее их, поместилось между полозьями, впрочем, в данных обстоятельствах, это являлось даже преимуществом. За спиной Павел Николаевич имел тугой походный рюкзак, и в него обречённо тыкалась лицом тщедушная дама преклонных лет, которой тоже не досталось сидячего места.

 

Ехали по Варшавскому шоссе, и в голове у Павла Николаевича почему-то отчаянно крутилось: «На Берлин! На Берлин!» Но на Берлин автобус не пошёл. Свернули и покатились гораздо ровнее, хотя и вздрагивая иногда на дорожных шрамах, по трассе М2.

 

Январский вечер давно вступил в свои права и проносил мимо запотевших стёкол салона игрушечные дома и деревья. Окна в домах светились тепло и приветливо, яркие вывески придорожных кафе и заправочных станций казались радостными и разумными. Они, словно бы говорили: «Скоро-скоро Рождество! Пей, гуляй, танцуй и пой!» Павел Николаевич не знал, слышали ли другие люди эти призывы, но он их слышал весьма отчётливо. Может быть, виной тому лишний стаканчик («мензурик», как ласково называл его Павел Николаевич) глинтвейна, может – врождённая чуткость к таким вещам и тонкий музыкальный слух; как бы то ни было, поездка скорее представляла собой приключение, нежели муку.

 

Катенька и Миша – внуки почтенного Павла Николаевича, рисовались их деду за каждым встречным окошком. Вот стоят они, прижав носы к холодному узорчатому стеклу, похожие на двух поросят из сказки, и ждут, когда к крыльцу подойдёт знакомый силуэт, нагруженный подарками и гостинцами. Жили небогато. Дети Павла Николаевича (а дочь и её мужа, он считал своими детьми – обоих), по новой моде вырвались из Москвы и решили жить «на природе», о чём и заявили на семейном совете несколько лет назад. Вернее, никакого совета, как такового, не случилось: родителей поставили перед фактом. Продали трёхкомнатную квартиру, и на часть вырученных денег купили небольшой загородный дом в одном из старых подмосковных посёлков. Особо чистой природы там не оказалось: близость шоссе, многочисленные стройки и машины – почти тот же город, но с меньшими удобствами. Дети продолжали упрямо стоять на своём, и Павел Николаевич вынужден теперь кряхтеть на перекладных, чтобы увидеть любимых маленьких «конопушек». Машины в семье никогда не было, да и поздно уже за руль; жена всегда оставалась дома – на Рождество приезжала её сестра, с которой отношения у него не сложились и вряд ли когда-нибудь сложатся, так что ставший традиционным ритуал поездки за город в Сочельник всецело принадлежал Павлу Николаевичу.

 

Наконец, объявили нужную остановку. Автобус вздохнул, выплюнул горстку людей, словно арбузные косточки, и, покачиваясь гораздо меньше, чем в Москве на конечной, растаял в серебристой мгле.

 

Павел Николаевич решил немножко повременить и отдохнуть на обнесённой хлипким ограждением скамеечке. «Арбузные семечки», поёживаясь, быстро рассыпались по тропинкам и исчезли в сгущавшихся сумерках. Норвежские, ещё пахнущие лесом санки были заботливо устроены рядом на скамейке. Ни рюкзак, ни свёрток не посмели улечься им на спину и деликатно жались в оставшемся незанятым углу. Зимний загородный ветер, очевидно, не на шутку скучал, и, обрадовавшись появившемуся настоящему делу, весьма изобретательно продувал и без того ледяной дощатый павильон остановки поочерёдно со всех сторон. Павел Николаевич закурил, сладко затянулся пару раз, но без перчатки рука моментально онемела, и, когда наглый ветер забрался на трещавшую от мороза тонкую крышу и подул сверху прямо в темечко, недокуренная сигарета была решительно отброшена.

 

«Главное, не испачкать полозья!» — пронеслось в замёрзшей голове.

Наверное, он произнёс эти слова вслух… Потому что откуда-то из кустов, чёрными ежами торчавшими за остановкой, долетело, приглушённое, едва понятное в густом ветре: «Пироги!»

 

Павел Николаевич выпрямился. Огляделся. Никого. Постоял, подумал и тихонько пнул заднюю стенку.

— Пироги! – снова донеслось из темноты.

 

Если бы не это совсем неуместное слово, вероятно, Павел Николаевич предпочёл бы решить, что он ничего не слышал. Но любопытство оказалось сильнее здравого смысла занятого человека, и наш герой одним глазом выглянул из укрытия. Кусты оказались не такими уж плотными, и света фонарей, стоявших на автодороге на приличном расстоянии друг от друга, было вполне достаточно, чтобы понять – в кустах что-то или кто-то есть. Это «что-то» не двигалось, но маячило в расплывающейся игре светотеней, и каким-то непостижимым образом сразу стало ясно: это «что-то» — живое.

 

Павел Николаевич решительно шагнул вперёд и провалился по колено в мягкий, пушистый снег. «Что-то» едва заметно дёрнулось. Павел Николаевич рванул и в два прыжка оказался у лежащего человека.

Человек улыбался.

— Господи! – Только и смог сначала выдохнуть Павел Николаевич и, нагнувшись, потряс лежащего за плечи, с которых легко вспорхнули снежинки.

— Помоги! – просто и ясно произнёс человек.

Он был как матрас, выброшенный на обочину.

А глаза сухие, внимательные, почти детские, как будто школьник отвлёкся от выполнения уроков.

— Что ты? Как тя? – Суетился Павел Николаевич, уже узнавший в человеке-матрасе местного старика-дурачка Лёшку, прозванного Пешим за то, что всегда неожиданно и непременно пешком появлялся в весьма отдалённых друг от друга приходах. Лёшка имел торчащие во все стороны клочья волос и стремящуюся вперёд бороду, которые он никому не давал ни стричь, ни мыть, ни чесать.

— К Николе шёл… — обыденно и честно произнёс Лёшка, — упал…

Он глубоко вздохнул, выдав слабенький совсем пар, и смиренно позволил поднять себя. Но идти не смог – занемели ноги. Павел Николаевич, кряхтя, на спине дотащил бедолагу до ледяной остановки, приспособил его на лавочке и задумался.

— Саночки! – радостно сообщил дурачок, приметив великолепные норвежские санки, горделивым особняком стоявшие рядом на лавочке.

— А ты отвези меня к Николе! – ласково потребовал, улыбнулся и стал смотреть, словно любуясь озадаченным лицом Павла Николаевича.

— Как же я тебя отвезу? Разве машину поймать? Да тебе в тепло надо, что ж к Николе – до службы-то ещё больше часа, должно быть… — задумчиво и растерянно забормотал почтенный дед семейства.

— А вот – на саночках! – всё так же радостно и просто продолжал Пеший.

 

Храм святителя Николая Мирликийского Чудотворца находился недалеко: его поседевшая золотая маковка скромно выглядывала на дорогу из-за лысого лиственного лесочка, с редкой буро-зелёной хвоей по опушке. Средней протяжённости автобусная остановка до него — по московским меркам, не более… Пересекать шоссе не потребуется: храм на стороне двух терпящих бедствие людей. Один – свалился в кювет, очевидно из-за скачка или сильного упадка давления, и его никто в сгущающихся сумерках не заметил. Хорошо, что пролежал в забытьи Лёшка недолго, всего полдня. Второй – в самой настоящей беде: какие неудобства! Какие напрасные волнения! Какой неприятный поворот событий! Кряхти тут, думай…

 

Павел Николаевич имел горячую веру и твёрдо знал, что всё как-нибудь само разрулится. С этой уверенностью он развернулся всем корпусом сначала в одну сторону – никого; в другую… Затем к шоссе… Потом к пустоши… Никого. Это – данность. Нужно решение. Когда следующий автобус? Или, всё-таки, попутку затормозить? И что? Везти этого дурачка в храм, будучи увешанным пожитками, гостинцами и подарками? И платить ведь… Или дотащить до деревни? А там – за поворотом и свой посёлок. Позвонить детям? Но они не пойдут…они не пойдут… Не поймут и не пойдут…

 

А живёт он где? У кого он живёт, Леший этот?

— Ты где живёшь-то? – строго спросил Павел Николаевич.

— В РУси, — с ударением на первом слоге, не сводя с павловского лица ясных глаз, ни на минуту не задумываясь, выпалил юродивый.

— Вот ты ж… У кого проживать изволите, — закипая внутри, но стараясь внешне выглядеть более добродушным, продолжал допрос всеми уважаемый человек.

— У Николы када, а када у Сергия… Вот у Ксении привёл Христос пожить… А летом, када ягодки были, мы, зна…

— Да что ж такое! – закипел-таки Павел Николаевич.

— …када ягодки были, — словно не слыша, легко и весело, как мальчишка на качелях, продолжал свой рассказ дурачок, — мы, знаешь ли, жили мы с матушкой Ксенией у шибко болящего батюшки на чердачке…

Ответил, как на духу и сидел, улыбаясь в косматую бороду, и будто соломки у глаз – так дети с лучиками соломки солнышко мастерят.

…с матушкой Ксенией… это – с петербуржской святой юродивой той, что ли?!

 

Павел Николаевич, шумно выдохнул густой пар, задрал голову на звёзды, перевёл затравленный взгляд на Лёшку Пешего и, отчаянно взмахнув рукой, скомандовал: «Айда!»

Или, что более правдоподобно: «Ай, да садись ты, чёрт с тобой!» — Но об этом история умалчивает…

Сорвал с норвежских санок газеты, верёвки, разодрал липкую ленту…

Вот они – встали, даже снежинки в полёте замерли! Аромат леса, лаковые бока! Земли почти не касались, покачивались едва заметно.

Пока Павел Николаевич сам себе удивлялся, Лёшка ловко соскользнул с лавки, перекрестил санки и вопросительно посмотрел на объёмный рюкзак.

— Подстели мне шарфик…

От такой наглости у Павла Николаевича даже под ложечкой засосало и в желудке словно большая лягушка квакнула.

Но, сам не зная почему, он покорно щёлкнул застёжками. Потянул за верёвочки и… вытащил на свет Божий припасённый для себя на случай внезапного усиления мороза бордово-зелёный мохеровый шарф. Было ему, по меньшей мере, годов двадцать, но за время верной службы он почти не истрепался, разве свалялся и стал совсем непробиваемым для ветра и холода. Постелил его на сани Павел Николаевич, сложив надвое: широкой спиной к груди, и помог юродивому старику устроиться.

 

Тот уселся поудобнее, как подросший младенец в ставшей чуть тесной пластиковой ванночке, пятками в дырявых валенках упёрся в деревянную штангу, руки без варежек сложил на углом взвившихся коленях, и замер. Павел Николаевич на секунду задумался – не поручить ли Лёшке держать неудобный газетный свёрток, а то и тяжёлый рюкзак, но весёлая команда: «Загружай!» прервала его мысли. Варежек у Павла Николаевича у самого не было – он предпочитал молодиться в кожаных перчатках на кроличьем меху, запасных перчаток не имелось тоже, и Павел Николаевич, крякнув, снова нырнул в рюкзак и выудил оттуда запасную бобриковую шапку. Но не стал натягивать её на куцую лыжную шапочку Лёшки, похожую на севший после стирки наколенник, а, водрузив на худые безропотные колени свою поклажу, приладил внутрь меховой шапки худые жилистые руки старика. Встал вперёд, взял в руки тугой канат.

— С Богом! – спокойный голос за спиной.

 

И они поехали… Первый шаг дался неимоверно тяжело: Павла Николаевича будто отбросило назад. И словно ответная волна повела его обратно. А дальше – он зашагал, заскрипел снег под ногами, задвигались мышцы и сухожилия, запело в груди. Воздух врывался и вырывался из очищающихся лёгких, дышать становилось свободнее. Сначала Павел Николаевич бубнил про себя и дулся. Потом он – сам не заметив, как, стал припоминать названия созвездий, которые, в отличие от Москвы, здесь приветливо смотрели вниз и мигали. Потом кто-то тихонечко запел внутри него: «Христос раждается, славите: Христос с небес, срящите: Христос на земли, возноситеся. Пойте Господеви, вся земля, и веселием воспойте, людие, яко прославися!» Павел Николаевич знал наизусть только первую строку ирмоса, но теперь он пел его весь, и это было второе рождественское чудо.

 

Третье чудо было страшно.

Шоссе стало Невой. Слабо освещённая, но все же – освещённая люминесцентными фонарями, худо-бедно утоптанная за день дорожка внутри пришоссейной аллеи стала тёмным, ледяным большаком (иначе нельзя было назвать чёрную блокадную улицу). Мёртвые люди со стеклянными колтунами, с большими фиолетовыми очками вокруг стеклянных глаз, стеклянные удивлённые рты… Спотыкаясь на колдобинах, стараясь не выпустить из рук каната от санок, Павел Николаевич испуганно шёл вперёд. Небо завыло. Пахло сырой треской. Вероятно, кто-то обмочился от страха. Зачем это? Зачем я здесь?! Я ведь живой!

 

Обстрел продолжался, видимо-невидимо, всю ночь. Похоже, Павел Николаевич застал его кульминацию. Он забыл, что вёз юродивого Лёшку Пешего, просто тянул канат, тащил что-то тяжёлое и – инстинктивно – живое.

 

Мальчик. Стоит у полыньи. Края полыньи, как вспоротый утиный живот. Мальчик стоит и смотрит на своего будущего сына, везущего санки, с сидящим в них человеком, по краю, по самому краю…

 

«Папа!» — отчаянно заорал Павел Николаевич, кинулся к разбитой набережной, вскочил, сжавшись щенком, на Лёшкины острые колени, на рюкзак со жратвой и теплыми вещами, на газетный куль…

 

Скатились вниз. Рядом било. Рядом кто-то умирал. Кто-то молился в подвалах и метро, в бомбоубежищах. Кто-то лежал на ледяных койках, вглядываясь во вздрагивающий потолок.

 

Мальчик был. И он был сер. Павел Николаевич бросился к нему, схватил, прижал. «Господи, спасииии!»

 

Колокол. Бомба попала в колокол? Исаакий мёртв?!

Колокол выдал особенно мощный благовест. На утоптанной за день дорожке в люминесцентной аллее стали появляться люди, спешащие к всенощному бдению… Неужели Павел Николаевич вёз эти санки шесть часов?!

 

Он встал. Войны нет? Оглянулся, как бы переспрашивая. Юродивый ласково смотрел своими глазами-солнцами, улыбался тонко-тонко, соломинкой.

«Всегда есть», — ответил.

 

Да храма оставалось метров двести. Вырулили на хорошую, удобную площадку, на ней сооружён столик со скамейками для редких паломников, а теперь ещё и горка для ребятни, которая весело возилась здесь на санках и картонках. Спуск горки вёл почти до храмовой ограды. Сейчас место пустынно – все либо на службе, либо дома на кухне и у телевизоров.

 

Павел Николаевич замер в нерешительности: как спуститься вниз – по лестнице, таща слабого старика чуть ли не волоком, или сделать крюк и пройти по дороге для машин, или…

— Скати меня с горочки! – по-мальчишечьи попросил Лёшка. – Страсть как я раньше с горки любил кататься.

«Что ж, пожалуй, это вариант», — подумал уставший Павел Николаевич. – «Скачу со всей поклажей, а сам – по ступенькам»…

 

Пришвартовались рядом со спуском, развернулись норвежские санки, носом вниз наклонились, как кони над пропастью, стоят, покачиваясь, ждут команды – миг – и ринутся без оглядки навстречу ветру.

— Ты… это… Дед Лёш… Тяжесть-то давай, я снесу. А то кувырнёшься. Хочешь карамельку?

Лёшка вдруг гибко выпрямился, расставил ноги вокруг широкого сиденья, легко встал, послушно передал ошарашенному Павлу Николаевичу вещи так, словно пакет молока и розочку поднять пришлось, а когда тот принял на руки свои пожитки, и чуть даже пошатнулся от этого, юродивый плавно и долго перекрестил своего возницу, улыбнулся ему особенно светло и, как ни в чём не бывало, уселся обратно, не забыв перед этим вернуть и мохеровый шарф.

 

С обеих сторон санок он зачерпнул неглубокий, хранящий детские следы снег, и, не дожидаясь пока он подтает в ладонях, обильно умыл им лицо, пригладил растрёпанные волосы и бороду и перекрестившись сам, скомандовал: «Поехали!»

 

Павел Николаевич толкнул коленом спинку саней, и они, неожиданно сильно и быстро от такого слабого толчка, понеслись, понеслись, понеслись…

«Здравствуй, Никола!» — кричал Лёшка и смеялся.

 

Четвёртое чудо было простым.

Когда Павел Николаевич, запыхавшись, подошёл к весьма далеко уехавшим санкам, Лёшка уже не жил. Он смотрел на золотую с сединой маковку церкви святителя Николая и очевидно, был счастлив. А от смирно стоявших норвежских санок шла ровная вязь следов: не подшитые, «штопаные» соломинами валенки несли новорождённую душу Алексия на Царские часы.