фото

Мила Ильина, москвичка. Пишет прозу и стихи. Окончила Литературный институт (семинар Анатолия Приставкина).

Работала на ТВ (социально-патриотическая программа «Улица твоей судьбы», эфир на федеральном канале «ТВ Центр»).

Выступала со своими стихами в Московской филармонии имени Чайковского, в Доме Композиторов, в Центре Славянской письменности и культуры, в клубе православной молодёжи во имя святых Петра и Февронии при храме Успения Пресвятой Богородицы.
Сотрудничает с композиторами из объединения «МОСТ».

Стихи опубликованы в журналах и сборниках – «Наш Современник», «Поэтический альманах», «Фома» и др. 
Литературный и художественный псевдоним — Мио Гранд (фамилия предка и детско-юношеское прозвище).

Ильина Мила — проза

 

Ванька-Вонька

 

 

— Если бы не этот идиот, служба была бы прекрасна! – с досадой делились прихожане своим впечатлением о пасхальной Литургии.

 

— Замечательный храм! – говорили новенькие. – Иконы какие – мощные! Намоленность чувствуется, и настоятель – отец Нектарий – благообразный, проповедь так и лилась. Хорошо! Только дурачок у них какой-то странный… Спрятали бы его пока… не подпускали как-то…

 

— Да как он выскочил?! Откуда взялся-то? – сетовали по углам.

 

И за свечным ящиком, и прибирая храм, и расходясь по домам – все чувствовали неловкость и досаду.

 

В любые времена, по широкой России, редко в каком статном храме ли, в церквушке ли полуоглохшей, не нашлось бы места для слабого умом. Снисходительно, либо чрезмерно опекая, либо почти не замечая, дурачков принимали как должное, посланное на смирение. Блаженный на паперти –   образцово для милостыни и показа кроткого нрава.

 

Ванька, едва появившись, вызвал всеобщий переполох и сумятицу в душах. Как это терпеть? Как?! Этого – терпеть?! Лет двести пять назад, возможно, юродство вызвало бы поклонение, и Ванька получил бы картофелину. Сам архимандрит позволил бы дёрнуть себя за бороду. Сто пять лет назад, вероятно, Ванька был бы избит поленьями. Сто лет назад – сослан или расстрелян. Но сейчас, это знает любой дурень, — двадцать первый век, надо совесть иметь, юродивых не бывает, тем более – в наших монолитных, чистых, чинных московских храмах. Самое неприемлемое было то, что от Ваньки плохо пахло. Не перегаром, не грязным телом. Тонкий, но въедливый запах исходил от него, сладковато-тошнотворный, словно липкими пальцами трогали. Казалось, лишь старинные изразцы не брезговали прикосновением губ «идиота» – в том углу, где до поры схоронился Ванька. К иконам он не прикладывался, но работницы истово протирали стёкла слабым раствором нашатыря.

 

«Христос Воскресе из мертвых! Смертию смерть поправ»! – хор летел, будто не дышал – так легко…

 

— Отвалите камень! Он ещё там! – закричал в разгар ликующих песнопений, никому неизвестный до сей поры человечек в сером комбинезоне.

 

«И сущим во гробех живот даровав»!

 

— Отвалите камень!

 

И кричал до тех пор, пока его не выволок рослый староста. Возмутитель благодати безропотно ехал за огромным камуфляжем, только палец его руки указывал в сторону алтаря, а губы шептали: «Отвалите камень!»

 

Это скандал. В центре столицы – такое происшествие.

 

«Хорошо ещё, что съёмок в этом году никаких не назначили, и фотографировали сами», — с мятущимся сердцем думал настоятель.

 

Ночью в квартире отца Нектария долго звонил телефон. Сонно растягивая шаги по паркету, настоятель подошёл, снял трубку, спросил, кто говорит.

 

Говорил староста – здоровенный мужик, с бычьей шеей и глазами телёнка. Тот самый, который на Светлой утрене вытаскивал за шкирку странного человечка в сером. Отец Нектарий с трудом сгонял сон. Но, вслушиваясь в срывающийся, путающийся в словах голос, с каждым мгновением шире раскрывал глаза.

 

— Этого не может быть! Господи! – Настоятель обернулся к иконам. – Дивны дела Твои…

 

Положив трубку, он подошёл к разбуженной жене, нагнулся и поцеловал её.

 

— Спи, родимая! Мне по службе отъехать надо. Э-эх, грешный я тебе достался, матушка. Грешный и глупый.

 

— Что? В храме что-то стряслось? Можно ли мне с тобой, батюшка?

 

— Деток не будем одних оставлять. Чудные дела явил нам, недостойным, Господь. Больше пока не могу сказать. Спи, скоро что-то мы узнаем.

 

— Уснёшь теперь, как же… — мягко проворчала матушка, отвернулась к стене и, не успел ещё отец Нектарий обуться, как мерное похрапывание донеслось до прихожей.

 

За храмовыми воротами, нервно подпрыгивая, нёс караул староста. Предрассветный холодок заиндевел около его рта короткие, щетинистые усы и бороду.

 

— Благослови, батюшка! – рванул он, как цепной пёс, едва заприметив настоятеля.

 

— Божие благословение тебе, Степан! Рассказывай, теперь без урывок, расторопно, да слова друг от друга отделяй. Что за человек? Как так вышло? Да пойдем, само место покажи-ка мне. А Семён где, что-то я его не приметил.

 

Семёна – сторожа, заступающего на ночное дежурство, не было видно.

 

— Так… не того он сегодня, батюшка… — Степан рванул с себя шапку. – Прости, ради Христа, отец Нектарий! Лукавый попутал! За Светлый Праздник с ним посидели. Так… самым благородным образом. Так… он, значит, вроде как в магазин метнулся, ну… так… этого…сами понимаете… так…до одиннадцати вечера-то чтобы запастись… — Степан окончательно смялся и замолк.

 

Отец Нектарий не верил своим ушам. Брови его сдвинулись у переносицы и стали стальной стрелой.

 

— Растакался, словно часы с кукушкой! Дальше, говори, да складывай в уме-то. Дальше! – приказал он.

 

Это новое слово, очевидно, понравилось Степану, он зацепился за него и долго не мог соскочить.

 

— А дальше… дальше, дальше… сижу я, значит, дальше… жду… а его всё нет и нет…Семёна-то…ну а дальше… видать, сморило меня…

 

Степан снова замолчал, слова не шли, он стоял и вздыхал, как сонный бык, и пар клубами шёл от него.

 

— Сморило, — продолжил староста, благодарно чувствуя, что настоятель даёт ему время собраться с мыслями. – И вдруг слышу – будто скребётся кто-то… не далеко и не близко, настойчиво… упорно так… всё по одному месту словно… Ну, вышел я из сторожки, растянулся во все стороны, сон согнал, взял фонарь – всё как полагается, – Степан осёкся и виновато взглянул на отца Нектария. – Иду на поскребки эти, они слышнее, не скрываются. Нашёл быстро: напротив храма, около соседей наших — у торца вот этого дома, словно огромная мышь какая-то сидит и скребётся в стену. Вроде как серый мешок с головой… Да вот, и мы дошли. – Степан указал на «объект».

 

Перед отцом Нектарием стояла обычная, сотни раз виденная им стена, некрашеная, принадлежащая наполовину жилому (полуживому) дому. Храмовую землю и двор дома разделяла жиденькая железная оградка и эта стена. Часть помещений в доме занимали постоянно меняющиеся конторы, но главную головную боль для настоятеля представляла собой расположенная в подвале сауна закрытого типа, со всеми вытекающими неприятными последствиями подобного рода заведений.

 

Отец Нектарий обернулся на храм. Он высился над ними белой громадой. Большой, сильный корабль. Окна алтаря смотрели на ту же стену, что и они сейчас.

 

— О, Боже… — теряя самообладание, прошептал настоятель. – Боже, Милосердный, прости меня…

 

Степан переминался с ноги на ногу, не зная, продолжать ли рассказ. Наконец, он коротко кашлянул и сказал: «В общем, взял я этот мешок за плечи, а он и развернись давешним балагуром, которого я…того… попросил со службы, значит, чтобы не мешать… Скрёб он стену – вот, видите? – Степан ткнул ручищей в едва заметное пятнышко у земли. – Скрёб серебряной ложкой. Представляете? Это что ж такое, где взял, спрашиваю. А он: «Приносите нетленные дары ныне живущим». И вдруг, — хвать! — меня за руку – железная хватка, я вам доложу! — поддался, пошёл за ним… — Степан снова входил в недавние переживания, и это живо отражалось на его широком лице. – Ведёт меня, представляете, батюшка, этот карапшнырь, прости Господи, я за ним плетусь, как телок за маткой. Он к той стороне дома вплотную меня приставляет, где сауна, указывает на окна, а они же там щёлками от земли, не видать ничего, и снова, но так, знаете, батюшка, повелительно, я ошалел даже немного: «Отвалите камень». Взяло тут меня любопытство, — хрясть на землю, припал к окнам, а там! Мама не горюй! Нет, нет, батюшка, это не то, что Вы подумать могли! Ну, во-первых, меня запахом прорвавшейся канализации обдало хорошенько. А, затем, в полутьме я рассмотрел – будто за дверным проёмом лежит кто-то…Посветил фонарём – вроде как ноги шевелятся…Вскочил, мешка серого рядом след простыл… Я дом обежал – так и есть: висит бумага: «Сауна закрыта по техническим причинам». И запах сильнее в нос лупит. Я дверь рванул – не поддаётся. Вызвал полицию. Так, мол и так, вроде как человек в подвале лежит. Они уже «скорую» с собой привезли.

 

— Так, что же? – отец Нектарий, сильно волнуясь, перебил Степана. – И правда – человек там был? Спасли?

 

— Да, батюшка… человек… Причём, дверь-то изнутри была закрыта. Рабочий этот один неисправность устранял – сауна-то частная, наняли его, да, видно, хозяева на выходные из страны уехали: участковый вон, так и не смог им дозвониться. Бедолагу – парнишка совсем молодой, неопытный – электричеством шибануло: эти их ванны-то…«длякузи»… все там лампочками натыканы… КоЗа – и все дела! Да ещё и плитой мраморной с фонтана сверху придавило, он сдвинуть-то её сдвинул, (под нею рычаги какие-то торчали – я видел), а когда падал, наверное, задел. Сильно парнишке досталось – в реанимацию повезли. Страшно подумать, что было бы…

 

Отец Нектарий отрешённо смотрел на три мерцающих над куполами креста.

 

— А рабочий-то всё бормотал, что придавило его к вечеру, – это ж надо – в Пасху устахановился!

 

— К вечеру?.. А ты … устаканился… — мотнул головой настоятель и задумчиво повторил: Значит, весь день он там без помощи не лежал… он ещё работал… И на утрене ещё ничего не произошло… Что бы это значило, Стёпка, а? Это значит, что же – чудо Божие мы с тобой за шкирку тащили?

 

***

 

Утром Ванька в сером комбинезоне стоял за оградой и, кланяясь, громко поздравлял всех: приходящих в храм и проходящих мимо храма. «Христос Воскресе»! Некоторые ему отвечали. Некоторые удивлённо вскидывали глаза. Проходили мимо. Кто-то смотрел на небо и на высоченные, бегущие под беспокойными облаками кресты.

 

Отец Нектарий, неожиданно для себя робея глубоко внутри, подступил к юродивому. Тот как раз отвесил низкий поясной поклон молодой девушке-готу, траурно проплывшей мимо: проплыли уголья её глаз, красный росчерк её надменного рта, белые скулы и чёрная кожа платья.

 

— Христос Воскресе! – радостно поделился с ней Ванька.

 

Девушка плавно повела кружевной манжетой и растаяла за поворотом.

 

— Христос Воскресе! – объявил Ванька и отцу Нектарию, снова ошарашенному увиденным. И дело было не только в готичной красоте погибающей девушки.

 

— Святая будет, — просто, как расписание уроков, сообщил Ванька настоятелю.

 

А тот не мог оторвать взгляда от потемневшего медальона с черепом в берете. Якоря, штык-нож и компас. «Там, где мы, там победа!»

 

Ванька спокойно заправил выбившийся кружок.

 

«С нами Бог!» — сказал он.

 

И ласково посмотрел на совсем смутившегося отца Настоятеля.

 

«Забыл ты, Кнопушек, свою лошадушку?»

 

И тогда отец Нектарий всё вспомнил.

 

Словно ливень обрушился на голову, за шиворот, за бороду, на грудь. Воспоминания, оживающие картины… Старый дедовский сад. Пахнет яблоками и свежескошенным сеном. Отец орудует рубанком: взлетают и падают плечи, взлетают и падают руки. Рой белых стружек вокруг. Весёлый голос из-за высокого плетня. Молодой мускулистый парень с тельняшке. Маленький Тоша взмывает высоко вверх, и его ловят сильные руки смеющегося морпеха. Солнце мячом прыгает следом.

 

«Матушка! – зычно зовёт отец, — готовь угощение! К нам Иван Лукич пожаловал!»

 

Звенит за раскрытыми белыми ставнями посуда, волнуется журавль у колодца. Все бегут, улыбаются, хлопают в ладоши старшие сёстры. Одна – смущена и прячется за колонной крыльца.

 

Будущий отец Нектарий тянет за верёвочку свою сломанную лошадку. У папы нет времени на такие пустяки, а Иван – любимый Иван – поповский сын, как и он – Тоша, всеобщий любимец – они души друг в друге не чают – Иван непременно вылечит лошадку.

 

«Кнопушек! Бежим жуков ловить! В клеверах их – уйма!»

 

Речка… Речка, как хорошо… Сидят они – шестнадцатилетний Тоша, уже почти Нектарий и Иван на опрокинувшейся в воду иве и вполголоса говорят, а всё больше – молчат. Белое пошло по вискам Ивана. На лбу – словно крест из старой дедовской Библии, будто две полоски грифелем.

 

«Да как же ты – так и уйдёшь?» — Нектарий едва сдерживает рыдания.

 

«Приду, Кнопушек, приду!»

 

«Когда же? Когда?»

 

«Бог приведёт, тогда и приду».

 

«Неужели нельзя было местный монастырь выбрать?!»

 

Юношеская кровь бурлит, возмущается, бровки ходуном, зрачки, как у брошенного щенка.

 

«Так все и всё – под Богом… А ты ведь меня позабудешь скоро, а после – и не узнаешь», — Иван мягко гладит широкой ладонью вспотевшие кудри Тоши (рубанок и стружки)…

 

«Нет! Нет, нет-нет!» — жар спора и уверенность, и…

 

Ливень воспоминаний утих…

 

Отец Нектарий нашёл себя стоящим у ограды своего храма и обнимающим, вернее – вжавшимся в плечи Ваньки. Ивана…

 

— Прости! Прости меня… — бормотал он сквозь слёзы. — Дивны дела Твои, Господи!

 

Уже потом, совсем не сразу – Ванька не всегда говорил прямо, а всё больше прибаутками и загадками, отец Нектарий узнает, что ноги у Ивана гниют, что прозвали его Вонькой сёстры из общины, где кормился он два года, – из милости и в отместку, ибо их самих он в глаза величал Сёстрами Серпантин за длинные языки.

 

Про то, что ходил он в поясной власянице, станет известно уже после…