фото

Дмитрий Ермаков, 1969 г. р., член Союза писателей России. Романы, повести, рассказы, очерки  публиковались в газетах и журналах: «Литературная газета», «Литературная Россия», «День литературы», «Роман-газета», «Наш современник», «Москва», «Север», «Сибирские огни» и многих других. Дмитрий Ермаков автор 11 сборников прозы, лауреат международной литературной премии «Югра» (2012 г.), лауреат премии журнала «Наш современник» (2007 г.) и ряда других конкурсов и премий. Живёт в Вологде.

* новое в библиотеке — Ермаков Дмитрий Анатольевич

 

 

ДОРОГОЙ ЗАКАЗ

(из цикла «Кружевные сказки»)

 

В селе Кубенском, что верстах в сорока от Вологды по Кирилловскому тракту,  в старые годы было…

Славилось Кубенское своими кружевницами, рыбаками да купцами.

И жила в том селе кружевница  Катя  со своим отцом-рыбаком. Мать умерла у Кати – так и жили вдвоём. Отец ловил в синем Кубенском озере рыбу – нельму да щуку купцу сдавал, окуня да ерша себе оставлял. Катя кружева плела, купец-перекупщик у неё покупал, барам втридорога отдавал.

Так и жили Катя да отец её – с голоду не умирали, а и богатства не наживали. Так бы и дальше жили, как давно уж привыкли. Да случилась беда…

По весне, озеро ещё только-только ото льда вскрылось, рыбачил отец. Налетел ветер-дольник, не успел рыбак лодку носом к волне развернуть, как раз сеть выставлял да и замешкал. Опрокинуло лодку-кубенку – едва сумел он, держась за перевернутую лодку, до мелководья добраться. Промок весь, замёрз, слёг в горячке-простуде…

Катя за отцом ухаживает, отварами трав отпаивает. За кружево-то садится, только уж когда отец во сне забудется. А купец-заказчик не ждет – вскорости и явился.

— Ну, Катя-мастерица, показывай, что наплела!

Какие кружева были – продала купцу. А он и говорит:

— Есть тебе, Катя, заказ – кружевная шаль для знатной дамы из самого Петербурга. Да сделать надо быстро – к Троице.

— Не успеть, батюшка вон хворает…

— Ну, не успеть, так и сиди без заказа, мало ли кружевниц у нас – другой закажу… — Да и ушёл купец. Ещё и рассердился, дверью хлопнул.

— Зря ты, доченька, отказалась. Ведь и рыбы я нынче не наловлю, без денег, без еды останемся.

— Ничего, батюшка, — Катя отвечает, — уж как-нибудь, — а сама плачет…

За отцом ходит да мерное кружево плетет. А много ли за мерное получишь?.. А надо ведь и печь натопить, и еду приготовить, и отца больного обиходить…

Вот уснул отец на печи. Села Катя за пяльцы. Плетет, пальцы работу сами знают, а глаза-то закрываются, слипаются, сон её морит.

И видит Катя женщину в голубой одежде. Лицо у неё платом скрыто, а из под плата будто бы свет исходит. И говорит та женщина:

— Не плачь, Катя, я тебе другой заказ дам. Сплети ты  полотенце кружевное, лучшие белые нитки на него возьми да отвези в Спасо-Каменный монастырь, а кому отдать – там и узнаешь…

— К какому же сроку сплести-то? Не смогу я быстро, батюшка вон болеет. Да и ниток-то у меня белых – один клубочек маленький.

— Об этом не думай – в самый раз успеешь, и ниток хватит…

Очнулась Катя, сну подивилась, дальше мерное кружево плетёт, а слова той женщины из головы не идут.

И заплела Катя полотенце, сама и сколок придумала, с таким рисунком, что и не бывало таких. Нитки лучшие, что для самых дорогих заказов хранила, взяла.

 Плетёт Катя полотенце, за больным отцом ухаживает. Продала уж остатки мерного кружева – совсем мало денег получила. Что же делать – заняла у соседей. Мучицы в лавке купила, да и на огороде кое-что поспевать стало – голодно, а живут. Вот только батюшка всё не поправляется. Стонет на печи, кашляет… Одно хорошо – нитки белые в клубке не кончаются. Чудо! Да некогда Кате и о чуде подумать, плетёт заказ, старается. Хоть срок ей и не указан – а только о кружеве своём и думает. Праздники, будни, день, ночь – всё для неё смешалось…

И вот готово полотенце кружевное. Катя и сама дивится – неужели это она такую красоту сделала?

Отцу ничего не сказала, а как он уснул, к берегу побежала, насилу лодку перевернула, на воду столкнула, вёсла в уключины вставила, погребла к Спас-Камню – острову-монастырю.

Гребёт, а сама слышит, будто гул по воде идёт. И чем ближе к острову, тем громче. Колокола монастырские! И вспомнила Катя, что не простой сегодня день – Рождество Пресвятой Богородицы…

На острове с другими богомольцами в церковь вошла – и не задумалась, к образу Богородицы подошла, полотенце кружевное из свёртка, что бережно хранила, достала, развернула  к иконе положила… Знала она теперь, чей заказ выполнила.

А после службы в храме, подошёл к Кате монашек, позвал в гостиницу монастырскую. Там в одной из комнат ждала её женщина. Хоть вроде и просто одета, скромно, а видно, что знатная дама.

— Видела я, мастерица, твою работу! И хочу тебя за неё наградить да и на будущее заказ дать…

— Как же я награду возьму, ведь для самой Царицы Небесной плела.

— И то верно. Тогда пусть так будет – дам я тебе денег, купи лучших ниток, булавок, всего, что для себя нужно. Будет каждый месяц к тебе мой человек приезжать – кружево покупать. Хорошую цену дам. А пока вот…

И подаёт Кате сто рублей. Деньги огромные!..

… Вернулась Катя в Кубенское, а её на крыльце отец встречает. Поправился. Опять на рыбный промысел засобирался. А Катя долг соседям отдала, ниток, булавок купила. Плетёт кружева – косынки, накидки, платочки. Из самого Петербурга приезжает к ней человек от той знатной дамы. Всё покупает. Купец-перекупщик злится, да что ж тут поделаешь… А Катя и про другую Заказчицу не забывает – на Спас-Камень ездит, свечи ставит, Христа и Матерь Его Пречистую славит.

 

УТРО ПАСХИ

(рассказ старого вологжанина)

 

А это, братцы мои, мне ещё дед мой рассказывал…

В Первую Мировую войну он сначала на фронте был. Там попал под газовую атаку немцев. Чудом выжил, с тех пор всё покашливал…

В госпитале он в Петрограде оказался. Когда поправился, его уже на фронт не отправляли, остался в столице в какой-то запасной команде.

В феврале семнадцатого началось: «Свобода! — кричат. — Революция! Вся власть Советам!»

Было дело, и дед с красным бантом на серой шинели по Невскому ходил. Рассказывал, что был среди тех, кто Ленина на Финляндском вокзале встречал, это когда Ильич с броневика-то выступал…

И вот как-то раз пришёл в их казарму из Совета рабочих и солдатских депутатов человек, весь в чёрную кожу одетый. «Вам, — говорит, — товарищи, поручается ответственное задание – содержание под стражей граждан Романовых».

Не сразу солдаты и поняли, что это за граждане такие, потом уж сообразили, что это Царская семья. Царя-то его генералы заставили отречься от престола.

Поехали дед и его сослуживцы в Царское село. Тот, в чёрной коже, вместе с ними. Офицер, командир отряда, у них свой был. А «чёрный» — комиссаром стал.

Под казарму отдали им флигель рядом с дворцом. Там и жили, по очереди в караулы ходили. Много раз дед видел и Царя с Царицей и их детей – четырёх Царевен и Царевича.

 Когда они выходили в парк на прогулку, бывало, солдаты их и задевали словом: «Ну, что, — мол, — граждане Романовы, нацарствовались? Пора бы вас и из дворца выселять!»

«Так выселяйте, братцы, мы теперь в вашей власти», — ответил однажды сам Николай – бывший Царь.

 Один случай особенно запомнился деду. На Пасху было дело.  Стояли в карауле у выхода из дворца вдвоём – дед и ещё один, из тех, что любили над «бывшими» посмеяться. Смотрят, идут Царевич и сестра его, Анастасия. Алексей – мальчишка лет тринадцати, в солдатской форме, в фуражечке, сапоги у него блестят (говорили, что каждое утро вместе с отцом сапоги начищал). Идёт – улыбается, светлый весь, как лучик. Царевна – как яблочко наливное – плотная, румяная, улыбчивая…

— Христос воскрес! — Алексей им говорит.

— Воистину воскрес! — оба солдата ответили.

Но второй-то, что с дедом вместе стоял, тут спохватился, давай дразнить опять:

— Что ж, Алексей Николаевич, не пришлось тебе поцарствовать?

А Царевич, серьёзно так посмотрел, и говорит:

— Как же вы теперь без Царя-то будете?

Оба и обмерли. А на деда тут кашель напал, он сдержался, в кулак пару раз перхнул… А Настя, сестра-то Алексея, руками всплеснула:

— Да у вас же кровь! — платочек кружевной достала и сама кровь-то у дедовых губ вытерла… Хотя, какой он тогда дед был – двадцать с чем-то годов ему было.

— Вам, — говорит она, — надо в больницу, лечиться, а не на посту стоять.

А дед-от отвечает ей:

— Ваше Высочество, платочек-то испачкали…

— Ничего, я постираю, — она в ответ.

— Кружевной, платочек-то, такие у нас в Вологде плетут… Вот возьмите, будьте так добры, это моя матушка плела, мне дала, когда на фронт уходил, — и достал из кармана шинели платочек – материну работу.

— Какая прелесть!

Взяла Настя у солдата платочек, а ему свой отдала.

А Алексей всё это время позади стоял, разговор сестры с солдатом слушал.

— Спасибо, солдат, — сказал.

— Спасибо, передайте благодарность вашей матушке, — сказала и Анастасия.

И пошли по дорожке парка… А солнышко-то так и играет над ними – утро Пасхи…

Деда после того караула из этого отряда убрали, вернули в Петроград. А потом – Октябрьская революция, Гражданская война. Слышал он, что увезли  Царскую семью куда-то на Урал…А как узнал, что убили их всех, заплакал тайком, ведь служил-то он в Красной Армии… Мне, когда уже старый-старый был, рассказывал. Может, я и напутал чего, ведь и мне-то годов немало…

 

АНГЕЛ ПРИЛЕТЕЛ

 

Таисия Петровна сидит одна за столом в своей хате, как привыкла она называть двухкомнатную квартиру в старом пятиэтажном доме, на первом этаже. Дом этот на краю посёлка, а почти сразу за посёлком – разделительная полоса. По ту сторону – украинские войска, по эту – донецкое ополчение.

«Господи, на старости-то лет и в сад не сходить!» — думает она, вспоминая деревеньку, из которой переехала с мужем в этот посёлок ещё тридцать лет назад. Вспоминает, как с дочерью Ульяной и внучкой Галей ходили осенями в свой сад собирать яблоки…

Давно уже умер её муж-шахтёр. Дочь погибла в прошлом году от шальной пули. Зять, до этого всё работавший в шахте, ушёл в ополчение. Остались они с внучкой вдвоём.

В этом году окончила Галя одиннадцатый класс (школа в соседнем посёлке). Летом вдруг сказала бабушке: «Поеду в город Вологду на кружевницу учиться». Это уж она в своём интернете насмотрела. Рукодельная-то она с детства: и шить, и вышивать, и вязать умеет. А вот кружево – не здешнее рукоделие.

Таисия Петровна, как про Вологду да кружева услышала – совсем давнее вспомнила…

Она, кроха лет трёх, на руках у мамы, тут же отец, его брат, дедушка и ещё много людей в битком набитом «скотском» вагоне. Вот откатилась дверь, и яркое, но холодное солнце ударило в глаза, и были видны какие-то домики, пахло дымом, и снег, снег… И округлое слово «Вологда» прокатилось по вагону… Но двери закрылись, и их снова повезли, и вышли они на каком-то полустанке. Ночевали в ближнем селе, в церкви. Прямо посреди храма горел костёр, а измученные люди лежали и сидели на каменном полу, подложив свои вещи… Она всё была на руках у мамы. Всполох костра выхватывал стену, и виден был белый ангел, летевший, расправив крылья…

По утру многие не поднялись, осталась в той церкви и её бабушка.   

Снова шли по зимней лесной дороге, потом женщин с детьми подсадили на сани…

Прямо в лесу и построили ссыльные раскулаченные украинцы посёлок. Занимались лесозаготовками, потом и пахать, сеять начали, скот появился. Перед войной был это уже богатый колхоз.

На фронт ссыльных сразу не брали, но к сорок второму году и до них очередь дошла. Ушли на фронт и отец Таисьи, и дядя, оба погибли.

В войну и сразу после войны часто из соседних деревень приходили крестьянки, меняли вещи на хлеб. Бывало, и кружева приносили, но её мать их не брала: «Вдове это не трэба», — говорила.

В школу Таисья ходила в соседнее село. Однажды забежала в дом к одной из подружек, а там её старшая сестра кружево плела. Загляделась Таисья на работу кружевницы, захотелось и самой научиться. Да куда там! Столько работ да забот помимо учёбы…

В сорок седьмом стали отпускать домой украинцев. Вот и до Таисьи с матерью дошёл черёд.

Вернулись они на Украину. А родного села нет, сожгли фашисты перед отступлением.  Строились люди заново, сады сажали…

Счастье это было для семнадцатилетней девушки – на родину вернуться, самой увидеть то, чего по малолетству не помнила, о чём только слышала: чёрную, жирную землю, в которую «палку весной воткни, а осенью яблоки снимай», подсолнухи, новые белые хаты, что вскоре появились на месте пожаров… Пришло время – и замуж вышла.

… И вот сидит Таисья Петровна одна в квартире и вспоминает жизнь – будто и не было!  Уехала внучка-то осенью, поступила. «Это хорошо, что уехала… Чего здесь-то, ждать, когда снаряд в окно прилетит…»

Однако же ёлочку (старую, искусственную) по привычке нарядила, стала и винегрет готовить. Есть у неё в холодильнике под окном и колбаска, и мясо, найдё тся чего и выпить). Это для зятя, отца Галины. На Новый-то год, может, и отпустят до дома, не всё же воевать-то… А сама она до Рождества постится…

 В дверь позвонили и Таисья Петровна вздрогнула. Прислушалась и только на второй звонок пошла открывать.

— Бандероль вам, тётя Тая! — сообщила неунывающая почтальонка Марина. — Из Вологды! — добавили, и пошла дальше, разносить письма и бандероли по полупустым домам.

Раскрыла Таисья Петровна конверт, а там в прозрачном пакетике кружевной ангел… И письмецо: «Бабушка – это я сама сплела, моя первая работа. У меня сразу стало получаться. Бабушка, Новый год я в Вологде встречу, а на Рождество приеду к тебе и папе. Обнимаю и целую».

Таисья Петровна за ниточку повесила ангела на ёлку и стала ждать и молиться.