фото 2

Владыка Питирим, епископ Душанбинский и Таджикистанский (Творогов Константин Викторович). Родился в городе Загорске (Сергиев Посад). Крещен в младенчестве.

Закончил Московский областной педагогический институт по специальности учитель русского языка и литературы. Работал учителем, а также был сотрудником ряда коммерческих организациях.

 

В 1997 года работал алтарником и чтецом в храме Живоначальной Троицы на Пятницком кладбище в Москве. Окончил  Московскую духовную семинарию в 2004 году. По окончании семинарии поступил в Московскую духовную академию, которую окончил в 2007 году.

2005 году пострижен в монашество, в этом же году рукоположен во диакона, через год — во иерея. С 2008 году преподавал гомилетику в МДС. В 2009/2010 учебном году преподавал в МДА русский язык для иностранцев. С 2011 года преподавал гомилетику в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете.

 

1 августа 2012 года, в день памяти преподобного Серафима Саровского, в Свято-Троицком Серафимо-Дивеевском монастыре рукоположён во епископа

В 2012-2013 годах входил в  состав коллегии Издательского совета Русской Православной Церкви по рецензированию и экспертной оценке. Принимал активное участие в работе миссионерского отдела Московской духовной академии.

Решением Священного Синода в  2012 году избран епископом Душанбинским и Таджикистанским, в этом же году возведён в сан архимандрита.

 

 

 

Владыка Питирим

                                  Рассказы из сборника «Живые грани»

 

Видеть Бога

 

Образ нашего героя, кавказского пустынника иеромонаха Гавриила, наиболее ярко и, в то же время, сокровенно, раскрывался в молитве. Мы были наблюдателями внешнего проявления молитвенного подвига батюшки. Действенность, или, лучше сказать, дерзновенность его обращения к Богу была многократно засвидетельствована исполнением тех прошений, с которыми молитвенник приступал к Подателю всяческих благ. Не тянулись бы к подвижнику люди самых разных сословий, воспитания и образования, если бы не получали духовной помощи и простого и ясного ответа на запутанные жизненные ситуации. Однако, общение с миром расхищало накопленное за долгие годы и месяцы затвора  духовное сокровище.

 

Батюшка признавался: как только он покидал свою пустыню, сразу же прекращалось действие умно-сердечной молитвы. «Как мне тяжело во всех ваших квартирах и домах», — нередко жаловался он, тоскуя по уединению. Мы, конечно, обижались – ведь нам так хотелось угодить батюшке. А ему все наши угощения, и неизбежные многословие и суета были в тягость. В миру он возвращался к обычному монашескому молитвенному правилу: кафизма, три канона с акафистом, главы из Апостола и Евангелия. Правда, не всегда удавалось полностью все исполнить, главное было прочитать три канона, затем акафист. Нас, еще совсем зеленых, он тоже приучал молиться, не взирая на неопытность и, чего греха таить, — леность.

 

Когда я, по его благословению, работал алтарником в одной из московских церквей, то бывало возвращался домой очень уставший. А он, чтобы приучить нас к ежедневной молитве, придумал такую хитрость: ссылаясь на болезнь глаз, просил вычитывать ему молитвенное правило. И вот приезжаю я еле живой из храма, а батюшка с ходу ставит меня на молитву. Сестра искушается про себя: «Чего он к нему пристал? Дал был хоть поесть и отдохнуть немного. Я бы сама все ему вычитала». А ее он смирял по-другому. Только она, накупив в сезон всяких овощей, ягод и фруктов для домашних заготовок на зиму, разложит на кухне вымытые плоды, приходит он с молитвословом и, робко так, просит: «Можно я у вас правило почитаю, чтобы вы тоже слышали?» Ну, конечно, можно. И вот сестра гремит кастрюлями, шумит водой, шипит паром, звенит банками, скрипит крышками, скребет ложками, стучит ножом, свистит чайником, а батюшка читает невозмутимо свое правило – и глаза у него не устают. Сестра, понятное дело, ропщет внутри себя, но терпит – вида не показывает.

 

Если Первая и Страстная недели Великого поста заставали о. Гавриила в Москве, он затворялся в одной подмосковной квартире, где не было телефона и одинокий хозяин которой как нельзя лучше подходил на почетную «должность» батюшкиного сокелейника – был тих, незлобив, послушлив и почти весь день отсутствовал, будучи, как и я, алтарником одного из московских храмов. Особенно благоговейно и внимательно молился о. Гавриил за божественной литургией. Во время Евхаристического канона стоял на коленях, а в праздничные и воскресные дни – замирал в поясном поклоне, пока хор не допоет «Милость мира».

 

Кстати, петь батюшка совсем не умел. Он рассказывал нам с улыбкой случай из своей семинарской жизни. Академическим хором тогда руководил слепой регент. И вот учащийся первого класса семинарии Григорий Крылов, затесавшись в среду певчих, с большим усердием, громко, нисколько не сомневаясь в правильности взятого тона, начинает демонстрировать свои вокальные данные, а точнее – полное их отсутствие. Встревоженный слепой регент останавливает пение со словами: «Кто это так безбожно врет?» Будущего пустынножителя как ветром сдуло по винтовой лестнице академического Покровского храма.

 

Христово Рождество, заполнившееся дефолтом 1998 года, мы с о. Гавриилом встречали в Сочи. Мы – это я и брат Илья. Жили в Мацесте, а на службы ездили автобусом в сочинский храм Архангела Михаила, где батюшку хорошо знали и любили. Рождество тогда выпало на воскресенье, поэтому Царские часы читались в пятницу. Батюшка разбудил нас в 4 утра, чтобы совершить дома Царские часы, потому что «в храм мы можем не успеть к началу Часов». Я пытался возразить, что мы успеваем, и даже с запасом, но сразу же пожалел об этом. О. Гавриил не упускал ни одного случая, чтобы нас посмирять. А тут, что называется, сам напросился. Исполнив положенное по Уставу чинопоследование, мы отправились в храм и прибыли, как я и предполагал, за полчаса до начала службы. В таких случаях батюшка забивался куда-нибудь под лестницу и молился или по молитвослову, или по четкам, пока его не заметит кто-то из знакомых и не отвлечет от молитвы.

 

После службы на автобусной остановке к нам подбегает сияющий молодой человек – батюшкин знакомый – и радостно сообщает, что он не успел на Царские часы в церковь и нельзя ли вместе с батюшкой их прочитать. Конечно можно и непременно нужно! Батюшка ликующе смотрит на нашу реакцию. В третий раз совершаем Царские часы, после чего батюшка, провожая «сияющего брата», глядя на меня, весело так говорит: «Вот как святой царь и пророк Давид писал – «Возвеселихся о рекших мне: в храм Господень пойдем» – а кто-то печалится, когда нужно в храм идти». А я про себя думаю: «Вот ведь издевается, а еще и смеется». Но как-то без злобы думаю, приглушенно, с пониманием, что меня лечат, дают всякие противные пилюли – надо глотать, потому что полезно, целительно от всяких моих недугов, душевных и духовных (телесных, по молодости лет, еще пока не обреталось).

 

Сам о. Гавриил молился необыкновенно. Молился Иисусовой молитвой, вслух, протяжно, жалобно, как дитя, на распев произнося: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Со стороны такая молитва воспринималась неискушенным слухом уныло, даже тоскливо. Представлялись длинные, заснеженные ночи в горах, где одинокий монах тянет четки, никуда не спеша, изливая Богу из своего исстрадавшегося сердца всю скорбь мира, с его соблазнами, падениями и страданием, прося у Господа милости и прощения. И Господь, внимая молитве святого, посылает Свой неотмiрный мир на праведных и неправедных, на добрых и злых, потому что Он есть Любовь и Свет мiру. И тьма никогда не обымет Его. И мiр не погибнет, пока в монашеских кельях, в горах и вертепах, и пропастях земных сияют светильники, исполненные елеем горячих, слезных, сердечных молитв к Богу.

 

Верность слову

 

За последние полтораста лет слова потеряли вес, обесценились, поблекли. Если еще в пьесах А.Н. Островского купеческое слово – это кандалы, которыми добровольно сковывал себя «невольник чести», то в наше время «кинуть лоха» – «сделать себе день», то есть если ты сегодня никого не обманул, этот день пропал. Раньше говорили: «Не дал слово – крепись, дал – держись». Сейчас бросают ничего не значащее: «Я вас услышал». Ну, услышал, а дальше то что? А дальше ничего. «Я позвоню!» – «Время будет, забегу!» – «Вы там держитесь!» И звонки только по делу, встречи – в случае крайней необходимости, а помощь – «Ну кому сейчас легко?» Ты взвешен и найден очень легким – начертал божественный перст на пиру Валтасара загадочную надпись на стене. Легкословесность, подмена, утрата смысла – признак распада, знамение конца, призрак вавилонского столпотворения. И когда в этой многоречивой суете встречаешь вдруг человека, верного своему слову даже до смерти, узнаешь с ужасом приговор самому себе – мене, текел, фарес.

 

Я не встречал в жизни никого, кто бы был так верен данному слову, как иеромонах Гавриил. Не раз был свидетелем, как верткая, укутанная черными тряпками баба, каких много крутится возле монастырей, вынырнет, аки морской змий, возле батюшки и, хитро щуря маленькие глазки, сунет ему записки и три рубля со словами: «Помолитесь, батюшка, о скорбящей (болящей, пропащей и озлобленной) рабе Божией». Батюшка никогда никому в таких случаях не отказывал. Потом развернет записки, а там ужас: «Подать сорок заказных обеден в разных монастырях» — и список из сорока имен. И батюшка смиренно впрягался в послушание этой записке – по всем храмам и монастырям подавал поминовения, пока полностью не исполнит обещанное.

 

Другой характерный случай рассказала наша близкая знакомая, которая часто собирала батюшку в горы, упаковывая ему рюкзак. Кто ходил в горы, знает, каждый килограмм груза на подъеме утяжеляется пятикратно. А пустынники должны запастись на зиму всем необходимым – что подняли в келью, то будут в течение нескольких месяцев кушать. А снег в горах с октября по май – когда нет дороги вниз из ледяной пустыни. Вот и несут монахи на своих худых, изможденных спинах и крупы, и муку, и консервы, и сухари, и свечи, и ладан, и инструмент для починки кельи. А один раз батюшка принес откуда-то целый рюкзак старой, негодной, рваной обуви. Наша знакомая возмутилась: «Это нужно выкинуть! Зачем Вы этот хлам понесете в горы?» А батюшка со скорбью отвечал:  «Понесу, ведь я обещал». «Да кому Вы обещали?», — возмущается знакомая. «Одной рабе Божией, которая говорила, что собрала обувь для пустынников». Причем, эта «раба Божия» не сама передала мешок с рваными сапогами, а через третьих лиц. Отказаться было невозможно. И батюшка понес весь этот хлам на вершину, чтобы выбросить его там, но сдержать слово. Насколько было возможно, мы ограждали батюшку от таких «благодетелей», но если он уже дал слово, все наши уговоры были бесполезны – он, по его любимому выражению, томил томящего его.
Чудо

 

Батюшка наш был очень простой. Помимо семинарии он закончил машиностроительный техникум, где над ним издевались, заставляли отречься от Бога, обзывали: «Гришка-грешный». Но эти испытания только закалили волю подвижника. Уже будучи пустынником, он духовно сблизился с одним ученым-физиком, который во время летнего отпуска не раз посещал кавказских отшельников в горах Абхазии. В доме этого физика и произошло чудо, о котором нам рассказал сам отец Гавриил. 

 

Когда война выгнала подвижника из его пустыннической кельи, он стал странником, которому «негде было главу подклонить», посещал по очереди своих духовных чад, надолго нигде не задерживаясь. Часто бывал в Москве. Знакомый ученый-физик позвал как-то батюшку к себе, собрав своих скептически настроенных к вере в Бога коллег. Ученым мужам было крайне любопытно поглазеть на столь экзотический экземпляр, как спустившийся с гор анахорет. А батюшка был маленький росточком, худенький, в старом, штопанном подрясничке, редкая с проседью бородка обрамляла щербатый рот, который он, когда улыбался, прикрывал рукой, чтобы не столь заметно было отсутствие больше половины зубов.

 

Доктора наук стали задавать несчастному монаху всякие заумные вопросы, на которые подвижник не то что не знал ответа, а даже не мог понять, о чем его спрашивают. Но ученые, по свойственной им привычке, задавая вопросы, сами же на них тут же и отвечали. Эта игра продолжалась довольно долго, так что у батюшки было время крепко помолиться Господу, прося помощи в столь щекотливой ситуации. И тут произошло чудо: перед взором молитвенника предстала открытая книга с четко написанными словами. Батюшка стал вслух читать невидимый для присутствующих текст. Когда доходил до конца страницы, она сама переворачивалась, и он читал дальше. Когда весь текст был прочитан, книга сложилась и исчезла. Батюшка посмотрел на притихших ученых — те были потрясены! «Вы что закончили? Какое у Вас образование?» — удивлялись доктора наук. Монах скромно молчал, потупив взор. «Я потом напрочь забыл все, что было написано в этой книге, — с улыбкой говорил нам отец Гавриил. — Это чтобы мне не гордиться, Господь стер все из моей памяти».

 

Скорби и утешения

 

Однажды я спросил у о. Гавриила: «Батюшка, а у Вас больше скорбей или утешений было, когда Вы один жили в своей келье в горах?» Он улыбнулся и ответил: «Скорбей было гораздо больше, чем утешений. Если бы я все рассказал, вы не могли бы слушать». Тогда я не понимал, что это значит – «не могли бы слушать». Наше поколение, выросшее на триллерах и боевиках, можно ли чем-либо удивить? Смысл этой загадочной фразы, который иногда еще выражают так: слух не несет, — я понял уже став епископом Душанбинским. Если рассказать все, что со мной произошло за еще совсем короткие годы моего архиерейства, — никто не сможет это слушать. Но сейчас я расскажу то немногое, чем с нами поделился наш духовный отец. Точнее, что нам удалось выспросить у него – ведь подвижники не любят рассказывать ни про искушения, ни про утешения.

 

Болеют даже святые, потому что и они тоже грешат. Конечно, не так, как мы, но: «несть человек, иже жив будет и не согрешит». Хорошо болеть, когда у тебя медицинская страховка и живешь ты в какой-нибудь Швеции или Германии. А когда ты в диком лесу с такими же отшельниками, то лечиться приходится древними, дедовскими способами. Если болит зуб, то сыпешь на него соль, пока он совсем не сгниет. И так со всеми зубами по очереди. Но это еще не самое страшное. Хуже, когда заводятся вши, а от них голова покрывается коростой, как панцирем. И под этот панцирь залезают назойливые насекомые и жрут тебя день и ночь. Вот это настоящая адская мука. Не находя покоя в течение долгих дней, о. Гавриил, чтобы хоть как то успокоить невыносимый зуд, подставлял голову под струи ледяной горной реки. В результате застудил себе глазной нерв, и к одной муке прибавилась другая, еще более лютая.

 

В полном отчаянии он покидает свою пустынническую келью, чтобы найти помощь у людей. В Сухуми одни добрые люди (действительно, добрые, без всякого злого умысла) посоветовали ему закапать в глаза коньяк с солью. Батюшка, измученный болью, не смог критически оценить безумный совет и последовал ему. В итоге сжег себе роговицу. Вшей и коросту вылечили, а вот глаза на всю жизнь повредились. С тех пор батюшке в день по нескольку раз приходилось капать лекарство в глаза.

 

К физическим страданиям прибавлялась духовная мука. На подвижника напал целый шквал хульных помыслов, ни на секунду не дающих покоя восставшему на борьбу с ними духу. Это искушение описано в аскетической литературе, когда воин Христов доходит до определенного предела, за которым наступает мрак, состояние богооставленности. Через подобное испытание проходил прп. Серафим Саровский – оно заставило его тысячу дней и ночей молиться на камне. Правда, некоторые современные историки пытаются доказать, что ничего этого не было, совершенно не понимая мотивов, из-за которых Саровский подвижник подъял на себя этот великий подвиг. Так и наш о. Гавриил вступил в смертельную схватку с духами злобы, молясь день и ночь в течение долгого времени и не получая помощи Божией в этой неравной битве.

 

Когда батюшка совсем уже изнемог и готов был сдаться, перед ним возник Лик Христов и несколько секунд двигался по кругу. Этих несколький мгновений созерцания Божественного Лика хватило, чтобы наполнить сердце подвижника такой сладостью, таким миром, такой любовью, каких нет нигде в мире и во всей вселенной. Невозможно описать взгляд Христов, — делился с нами батюшка, — нет в языке таких слов. Он и кроткий, и добродушный, и любящий и жалеющий. И все равно, никакими словами не передать, какой он. После этого краткого видения, все хульные помыслы рассеялись, а в сердце поселились, мир, покой и благодать. И лицо рассказчика от одного только воспоминания об этом чудесном явлении освещалось тем нетварным Светом, который ему посчастливилось созерцать в своей полуразрушенной монашеской келье в горах.